Оказались и расхождения. Так, например, вместо трех С. Н. Качкин насчитал четыре катера, потопленных огнем «Гавриила». Но если учесть ночную темноту, скорость катеров, маневр миноносца, уклоняющегося от торпеды, когда атакующие показывались то с одного, то с другого борта, и если вспомнить мерцающее освещение (вернее, ослепление) от горящего на воде бензина и блеск выстрелов «Гавриила», то подобная ошибка станет вполне понятной. А таких заблуждений, как производство командира катера № 24 Нэпира в командира дивизиона и в лорда, не избежал почти никто. Результаты работы следственной комиссии не опубликовывались, а Нэпир оказался старшим из офицеров, взятых в плен, и был потомком лорда Чарльза Нэпира [31].
Вот почему нецелесообразно приводить полностью воспоминания бывшего электрика и хочется показать только те места, которые подтверждают наиболее существенные факты и позволяют глубже понять боевое мастерство гавриильцев и сомнительные моральные качества наших противников.
Итак, слово предоставляется С. Н. Качкину, боевой пост которого позволял многое видеть лично: Качкин был хозяином «керосино-динамо» — вспомогательного агрегата, который помещался в надстройке около миделя (середины корабля).
«…С наступлением темноты вышли из гавани в очередное дежурство и бросили якорь на малом рейде против входа. Объявлена часовая готовность…
Долго не расходились в эту ночь (разговоры, песни и даже танцы под баян). Но к трем часам все, кроме вахты, спали…
Сначала был дан сигнал воздушной тревоги, когда в гавани раздался взрыв бомбы, а в небе послышались звуки пропеллеров…
Сигнальщики, которые слышали разговоры командиров на мостике, подтвердили, что появившиеся из-за угла Военной гавани катера были приняты в первые секунды за гидросамолеты. Поэтому позже поданный сигнал боевой тревоги оказался неожиданным…»
Интересен вывод тов. Качкина на основании этих наблюдений. Он убежден, что если бы англичане не послали самолеты раньше катеров, то атака последних оказалась более внезапной и, возможно, принесла бы интервентам значительный успех.
«На мостик, где уже был командир В. В. Севастьянов, спокойно поднялись начальник дивизиона Ростовцев и дивизионный комиссар Флягин…
Нам ясно были видны огненные шнурки светящихся пуль… Приходилось нагибаться или ползти на брюхе… но все добрались до своих постов…»
Далее, когда катера были опознаны, прозвучали первые выстрелы пушек «Гавриила».
«…У „керосинки“ я обернулся и увидел: взвилась ракета густо-зеленого цвета и, раздвоившись вверху на два ярких шарика, исчезла в воздухе…
Катера мчались бешеным ходом вдоль левого борта, поливая нас из пулеметов фосфорическими пулями…»
Затем описывается такая же картина с правого борта.
«Еще выстрел… Вспыхнул бензин и, разливаясь по воде, горел, ярко освещая нас, свои катера и водное пространство… Англичане, стоя в воде, продолжали строчить из пулеметов…
Новый выстрел, и комендор кормового орудия Антон Кронберг (латыш), подпрыгивая, радостно кричал: „Есть третий! Есть!“
Срочно спустили шлюпку, на которой в три очереди доставили девять пленных англичан… в том числе командира дивизиона, которого наши ребята приняли на борт и осторожно провели в кают-компанию. Еле передвигая ноги, он печальным взглядом окидывал нас, стоящих коридором.
Англичане, наверное, думали, что большевики сейчас начнут их есть живыми. Глаза блуждали, и было заметно, что они мучились неизвестностью.
Наш фельдшер перевязал раненых… У каждого на правой руке блестела золотая массивная браслетка с пластинкой, на которой выгравирована принадлежность к флоту и адрес.
Переодели в наше чистое белье. „Совсем стали как наши“, — улыбаясь, сказал один из кочегаров. Комиссар распорядился, чтобы им подали горячий чай с черным хлебом…»
Дальше следует беседа Ростовцева с Нэпиром (о попытках дедушки последнего; о том, что за всю войну с немцами они потеряли только один катер и им неясно, каким образом большевикам удалось утопить несколько).
«В дальнейшем англичане упорно отрицали наличие у них торпед, так как они якобы пришли для обеспечения гидросамолетов, чтобы подбирать летчиков с аэропланов, подбитых зенитной артиллерией…»
Гавриильцам пришлось показать Нэпиру зияющий свежий пролом в наружной стенке гавани, который мог быть сделан только взрывом торпеды. Но англичане упорствовали.
«Видя, что они явно врут, Ростовцев не пожелал больше с ними разговаривать…»
С. Н. Качкин не дает разъяснения этому факту, но он по-своему характерен и заслуживает внимания.
Ясно, что, напуганные своей же собственной пропагандой, интервенты ожидали стихийную реакцию со стороны «свирепых и некультурных большевиков». А в таких случаях (на практике колонизаторов с дикарями) важно погасить первый импульс, затянуть развязку, чтобы победители остыли. Отсюда эта нелепая ложь, которая все равно должна была раскрыться. Но, убежденные в наивности и технической неграмотности наших моряков, в их фанатизме и в отсутствии дисциплины, интервенты показали себя настоящими дикарями и рабами буржуазных предрассудков. Они совсем не знали, с кем имеют дело, и не представляли себе, как революционный энтузиазм сочетается с высокой дисциплиной и сознанием революционного долга. Да и что они могли знать о гуманных идеях марксизма-ленинизма, на основе которых строилась новая жизнь в новой России!
Человеческое отношение при полном отсутствии не только ругани, но даже упреков заставило англичан сразу же отказаться от глупой лжи. И для этого не потребовалось, чтобы «остыли» большевики, а достаточно было немного проясниться мозгам у добровольцев флота его величества.
«…Только приготовились попить чайку и немного отдохнуть, как вдруг слышим воздушную тревогу. Командир Севастьянов отдал в рупор приказание: „Лишним укрыться вниз!“ В воздухе над Кронштадтом над местом ночного боя и над нами, на большой высоте кружились самолеты, которые затем пошли обратным путем восвояси…
21 августа к пристани Петровского парка ветром пригнало обгорелый труп английского моряка. Образовалась толпа. Кто-то пытался снять золотую цепь — браслет с правой руки, но проходившие мимо наши ребята о трупе сообщили в госпиталь, а браслет сдали командованию…»
Теперь на основе архивных материалов можно подтвердить, что это был командир «СМВ» № 62 лейтенант Брэд, которому удалось проскочить в гавань, но не удалось прорваться обратно мимо «Гавриила».
Браслет (кстати сказать, не золотой, а позолоченный) с опознавательным номером был позже передан по приказанию командования старшему из пленных — Нэпиру. А кусок красного дерева от обшивки катера Брэда до сего дня экспонируется в Центральном музее Советской Армии, чтобы наш народ не забывал о сюрпризах, которые могут внезапно преподнести капиталистические державы, даже «не находящиеся в состоянии войны» с Советским Союзом. Ведь фашистское нападение 22 июня 1941 года заимствовано из того же арсенала империалистов, только осуществлено оно было в более грандиозном масштабе.
Концовка письма тов. Качкина может послужить концовкой для этого рассказа:
«Вечером 22 августа я увидел на рейде, недалеко от ворот гавани, буксир с краном, который поднимал затопленный английский катер… Из воды показалась поврежденная рубка, в котором стоял обгоревший моряк, зажатый у штурвала, не успевший снять правую руку с рычага. Так и застыл на своем посту.
Зрелище поистине ужасное! Вдали от родины сложил голову, и за какое дело?!»
Итак, комбинированная операция британского флота, внешне эффектная, неплохо задуманная и порученная очень смелым людям, по сути дела, провалилась.
Предполагалось не только взорвать лучшие корабли Балтики, включая две подводные лодки, но даже, разрушив батопорт большого дока, лишить нас возможности ремонта линкоров, если бы они не взлетели на воздух, а отделались подводными пробоинами.
В случае удачи операции не только морское направление на Петроград оказалось бы открытым (противник учитывал и захват Красной Горки), но даже эсминец «Виттория» продолжал бы счастливо плавать, так как после 18 августа не существовало бы ни подводной лодки «Пантера», ни командира А. Н. Бахтина с замечательным экипажем.
Этот боевой эпизод наши моряки окрестили кронштадтской «побудкой», вложив в название иронический оттенок, потому что вспомнилось, как разбегались по боевой тревоге, спросонья, без бушлатов, а то и без брюк. Но когда прояснилась история этой операции и были сделаны соответствующие выводы, оказалось, что 18 августа мы проснулись от беспечности, от недооценки возможностей врага и увидели много недостатков своей системы обороны.
Но проснулись не только кронштадтцы.
Неожиданные потери и срыв выполнения почти всех задач (кроме подрыва «Андрея», которого хотели потопить, и старой базы «Память Азова», затонувшего вместо подводных лодок) заставили задуматься не только уцелевших английских матросов и офицеров, но и тех, кто их послал. Во всяком случае, о налете и гибели катеров адмиралтейство не рискнуло объявить открыто, и английский народ долго оставался в неведении (до публикации лживых статей в специальных журналах, и то много лет спустя).
Еще более неожиданным оказалось прояснение от дурмана европейской и американской пропаганды, твердившей о зверствах большевиков, и самых страшных из них — балтийских матросов.
Гуманизм кронштадтцев, соблюдение общепринятых обычаев войны и международно-правовых норм в отношении военнопленных пробудили сознание последовательно проследить по тем письмам, которые англичане посылали домой.
Сподвижники Нэпира и ему самому не разрешили в Англии публично рассказывать о том, что они видели в Советском Союзе, прикрывая этот запрет военной тайной. Но когда Эгар и Бремнер наконец написали о действиях флота его величества на Балтике, они не рискнули лгать о большевистских зверствах. Для 1923 и 1928 годов это было совершенно необычным, и секрет такой сдержанности объясняется тем, что их могли разоблачить другие офицеры и матросы, побывавшие в плену у советских людей.