«Это слово» было простое – Hand, и Фриц незамедлительно сознался, что оно означает – рука.
– Рука? – повторила Алена, вытягивая собственную руку и задумчиво ее оглядывая. – Hand – рука… А как по-немецки будет – локоть?
– Лёхоть? – Фриц явно не понял, и Алена сочла за лучшее легонько похлопать его по сгибу руки.
В ответ Фриц похлопал по сгибу руки ее и объявил, что лёхоть по-немецки Ellbogen.
Его пошлепывания, его ждущий, игривый взгляд вдруг напугали Алену. «Господи! – ужаснулась она. – Да что же я, стервоза, делаю! Чем мы с Катюшкою лучше тех гулящих, которые советуют друг дружке: «Обдери его, жаднюгу, побрей черта до зубов!» Нет, надо бежать, бежать отсюда, и пусть Катюшка сама со своими немцами разбирается!»
И в эту минуту, когда она уже готова была пуститься наутек, та, другая Алена, умная да разумная, тихо и презрительно спросила ее: «Бежать? Куда? В яму? Или в монастырь?»
«Господи, прости, – обреченно подумала Алена. – И ты прости, Егорушка. Но другого пути для меня нет!»
И, подумав так, Алена с игривой улыбкой коснулась пальцев Фрица и пожелала узнать, как называются они, после чего обогатила свою память словом Finger, но секрет сей Фриц поведал ей, столь же игриво перебрав ее пальцы.
Затем они похлопали друг друга по плечам, которые по-немецки звались Schulter, по коленам, по бокам, и все резвее, все веселее…
Книжка уже валялась на столе, но Фриц не замечал беспорядка. Взгляд его блуждал по груди Алены, а руки он спрятал за спиной, как бы пытаясь держать их в узде. Право слово, все выходило куда легче, чем она думала!
«Кажется, пора!» – подумала Алена. Ей очень хотелось перевести дух, прежде чем перейти к решительным действиям, однако глубокие вдохи до времени ей были заказаны, поэтому она перешла в решительное наступление, не переводя духа в полном смысле этого слова.
Она осторожно положила ладонь на грудь немца и тихо спросила, не откажется ли господин Фриц назвать ей и эту часть тела.
Фриц перевел дух и уточнил, интересуется ли Ленхен названием груди вообще (теперешнее его касание никак нельзя было назвать легким!) или конкретно соска (до этой части тела он добрался, изящно запустив палец Алене в декольте). Пришлось сознаться, что ее интересуют оба названия, и если первое – Brust – выговорилось Фрицем вполне легко, то на втором – Sang – голос его вдруг задрожал. Впрочем, вслед за голосом задрожал и он сам, когда Алена обвела ноготком его губы… Она не успела ни задать сакраментальный вопрос, ни получить исчерпывающий ответ, мол, губы – это Lippe! – потому что Фриц предпочел прервать поток анатомических исследований поцелуем.
«Терпеть можно!» – решила Алена и попыталась ответить на поцелуй, представив себе, что рядом с нею – лесной лиходей. Обман удался – губы Фрица разгорелись, а руки все смелее начали оглаживать стан Алены. Однако она, отпрянув от Фрица, попросила позволения задать ему еще один, «самый последний» вопрос.
– Последний? – тяжело дыша спросил Фриц. – А потом что?
– Потом – воля ваша, майне герр! – нежно усмехнулась Алена.
– Ну, говори! – решительно глянул на нее Фриц, и неутомимая ученица, торопливо перелистав полузабытую книжку, выставила на свет Божий слово Glied.
Несколько мгновений Фриц вовсе не дышал, а потом взял Аленину руку и потянул ее куда-то вниз.
– Ой, что вы?! – ужаснулась она так искренне, что Фриц незамедлительно отпустил ее.
– Что с вами, Ленхен? Я только хотел показать вам Glied, ибо я не знаю этого слова по-русски. Glied – эта часть тела, которой кавалер доставляет приятность и удовольствие своей даме. Понимаете?
– Нет… нет, не понимаю, – пролепетала Алена. – При… приятность, говорите вы?
– О да, русские бояться удовольствия, которое они получают от тела! – изрек Фриц, и руки его весьма чувствительно сжали талию, которую он доселе лишь игриво оглаживал. – Не надо бояться, meine Taube![49]
– Я и не боюсь! – жарко выдохнула Алена. – Тело в тело – любезное дело!
Руки Фрица вновь поползли по тонкому стану, обтянутому зеленым шелком, к розовым выпуклостям, преизрядно выпирающим из шнурованья, и начали умело оглаживать и потискивать их.
– О meine Taube! – простонал Фриц, проводя губами по ее шее и начиная покусывать мочку уха. – Я так тебя хотеть!
Ну, кажется, яснее и не скажешь! Оставалось дать понять кавалеру, что дама тоже не в игрушки играть намерена!
Алена вздохнула – да так, что груди, на которых бесстыдно краснели отпечатки жадных мужских пальцев, вовсе выскочили из полурасстегнутого лифа. Но это было так себе, невинные пустячки! Сего глубочайшего вздоха не смогли сдержать тесемки, коими сдерживались на талии юбки. Не смогли сдержать – и лопнули, да еще с треском, который, хоть и был весьма слаб, но заставил Фрица вздрогнуть и даже отпрянуть.
Что было весьма кстати, ибо теперь юбкам ничто не мешало сползать по нагому, даже рубашечкою не прикрытому, женскому телу.
С глухим стоном Фриц рванул застежку на поясе; кюлоты упали до колен.
Алена слегка попятилась – как бы в испуге. Сзади стояла та самая французская шелковая лавочка, канапе. Сюда-то и плюхнулась полуобнаженная лицедейка, причем зеленые шелковые волны так и остались на полу, открыв те самые черные кружевные чулочки, которые не так давно пробили первую брешь в броне Фрицевой печали.
Более разоблачаться не потребовалось, да и времени на это не было отпущено. И чулочки, и даже покосившийся полурасстегнутый корсаж, из коего торчали груди, – все это так и осталось на побежденной, когда победитель в два шага, путаясь в спущенных штанах, достиг завоеванной территории.
Точнехонько в это мгновение за спиною Фрица открылась дверь, и, чудилось, не только стены сотряслись, но само канапе вновь задрожало от истошного вопля:
– Изменщик! Шуфт гороховый!
…Вот так произошел тщательно продуманный отход Катюшхен с занятых ранее позиций на новые.
Глава десятаяСкукотища
Алена, которая до девятнадцати лет жила как в спокойном, счастливом сне, где все происходило неспешно и размеренно, поражалась, сколь быстро менялась в последнее время ее судьба. Как будто та волшебная Купальская ночь, когда она стала другой – стала женщиной! – повлекла за собой коренные изменения в ее жизни. Так всплеск камушка, кинутого в реку, расходится по воде множеством кругов. А ее «камушек» пошел вообще «блинчиком»… Отцов долг, потом расправа – и его смерть, стремительное замужество, гибель мужа – а потом пошло-покатилось! И за май-июнь-июль сколько всего содеялось! Хватит иному целую жизнь прожить, а Алене трех месяцев показалось мало. Однако вот теперь, кажется, наступило затишье, но не понять: судьба и впрямь замедлила свой сумасшедший бег или просто затаилась, выглядывает откуда-нибудь исподтишка, выжидая подходящего (а может быть, самого неподходящего) мгновения, чтобы вновь запрыгать, замахать руками и пуститься вскачь?
Неизвестно, как там располагает судьба – одно Алена знала доподлинно: она сама только того и ждет, ибо жизнь с Фрицем была ей невыносимо скучна.
Конечно, Фриц, обжегшись на молоке, дул на воду, и достославный шкап, осиротевший после его опустошения Катюшкою, больше уже не наполнялся таким бессчетным количеством роб, юбок, башмаков и шиньонов с лентами, однако несколько платьиц в нем все-таки поселились. Теперь у Алены были свои, а не Катюшкины, взятые поносить, ленты, своя вышивка к платьям золотой и серебряной нитью, а также свое всевозможное кружево.
Все эти богатства она вполне могла взгромоздить на себя, и черед раздумьев о наряде наступал с неизбежностью рока после того, как, с утра подрумянясь слегка, Алена завтракала с Фрицем. Теперь приказы о столе отдавал он, и на широкой дубовой столешнице сделалось много свободного места. Исчезли икра, и ветчина, и блины: перед каждым стояла чашка с серой кашкой, но если Фриц дочиста выедал свою, после чего наставительно поднимал палец и восклицал, что это необычайно полезно для пищеварения, то Алена давилась, размазывала свою кашу по миске, создавая видимость еды, а потом отдавала должное орехам, ягодам, яблокам, дыням сырым, моченым и варенным в меду, которые в ту пору не сходили у них со стола, ибо почтенные бухарцы привезли на знаменитых ослах в Москву их несметное количество. А это Божье творение, как сведома была Алена, обладает двумя противоположными свойствами: если жареные семечки дыни содействуют мужскому возбуждению, то дынная мякоть успокаивает оное. На ее счастье, Фрицу дыни были весьма по вкусу, а изгрызанье семечек он считал совершенно варварским занятием.
Да, вот так нынче обстояли дела: на ночь Фрицу коварно подавалось теплое молоко с медом; в его подушки была зашита пропитанная валерьяновым маслом тряпица, да и у изголовья его, и в кабинете всегда стояли букеты из валерьяны, благо в эту пору она вовсю цвела и добыть ее не составляло труда; дынями Алена потчевала его до отвала; свежий лук, перец и другие пряности вовсе исчезли со стола… С этими и прочими средствами того же свойства Фриц к ночи ощущал такую неодолимую усталость и сонливость, что мечтал лишь об одном: поскорее приклониться к подушке (о коварном содержимом коей он, понятно, не подозревал!).
Итак, Фриц безмятежно храпел ночами; Алена тоже с удовольствием вдыхала валерьяновый запах, потому что хоть ночью могла избавиться от одолевавшей ее безысходности.
Когда на душе муторно, делать ничего не хочется, да и разве сделаешь что, если Фриц раз пять на день норовит наведаться домой в неурочный час, удостоверяясь, не вылетела ли из гнездышка его новая голубка! Испытав от прежней любовницы столь многие плутости, Фриц больше не хотел рисковать и увеличивать число своих рогов. По этой же причине он ни разу не брал с собой Алену на ассамблеи и другие вечеринки, ездить на которые столь горазда была Катюшхен. Алена, впрочем, ни чуточки об этом не жалела! До смерти боялась: а вдруг на одной из ассамблей попадется она на глаза государю или его приятелю Меншикову? Вдруг узнают они ту, которую видели зарытой в землю на площади? Что тогда с нею станется?!