– Неужто думаешь, я теперь отсюда хоть на шаг отшагну?
Он махнул кому-то в толпе. Подбежал рыжий драгун. Лицо его почему-то показалось Алене смутно знакомым, да и он поглядывал на нее с особенным выражением сочувствия и жалости. Егор что-то быстро сказал, драгун кивнул – и его точно ветром сдуло, а Аржанов снова прижался к прутьям.
Мишка глянул злобно, пошел было к нему, но Алена успела перехватить его за руку. Мишка послушался неохотно: стал, переминаясь, исподлобья поглядывая на Аржанова.
…У Алены все плыло, колыхалось перед глазами. Лица людей приближались и удалялись, их казалось неисчислимо много, а потом они сливались в одно чудовищно огромное лицо, которое непрестанно меняло свои выражения, превращаясь то в перепуганного караульного, то в какого-то мальчишку, то в непрестанно крестившуюся монахиню, то в бабу с морщинистым исплаканным лицом, которая прорвалась сквозь толпу и кинулась к клетке, заламывая руки и крича:
– Аринушка! Свет мой, светик, Аринушка!
Пелена сошла с глаз, и Алена увидела Маланью, бьющуюся в руках Аржанова. Она рыдала так, что разрывалось сердце, и кричала:
– Егорушка, пошли за барином! Покличь батюшку, ведь она, она это, дочь его! Покличь, Христа ради, батюшку!
Прижимая к себе старую няньку, явно лишившуюся рассудка, Аржанов оглянулся на Алену, и она увидела в его глазах несказанное изумление. Он что-то расслышал в этих бессвязных криках – что-то оставшееся не услышанным Аленою – и сделал знак в толпу. Появились два мужика, бережно приняли Маланью и отвели ее от клетки. Крики и слезы враз обессилили ее, она не противилась: шла, едва передвигая ноги и громко, отчаянно всхлипывая.
Аржанов все смотрел на Алену, смотрел… и вдруг улыбнулся и покачал головой:
– Быть не может! Или может?.. Но это все потом, после. А пока тебя спасти надобно! Да где же Федор?!
Словно в ответ его словам, во двор влетел всадник. Это был тот самый рыжий драгун, а поперек седла у него висел… Лёнька!
Драгун столкнул его на землю, тот повалился, кое-как приподнялся на колени, и Алена едва не закричала, увидев, что ее верный сотоварищ связан по рукам и ногам, а рот у него заткнут кляпом.
– Что?.. – начал было Егор и осекся под Лёнькиным взглядом, исполненным ненависти.
– Дозвольте доложить, господин капитан, – криво усмехнулся Федька. – Этот лаял ваше сиятельство почем зря и намеревался даже «Слово и дело!» крикнуть: дескать, вы какого-то Никодима Журавлева со свету сжили, а вместо вас на казнь его женка пошла, а теперь ей от вас погибели ждать. Вот такая чепуховина. Я так думаю, что он не в себе… Может, лучше в казенку его, чтоб опамятовался?
Аржанов, чудилось, не слышал его последних слов.
– Никодима Журавлева? – пробормотал он, наклоняясь к Лёньке, вздергивая его с колен и пристально вглядываясь в лицо. – Нет, я не трогал Никодима Журавлева, хотя и чесались руки. Но ты… Ты-то откуда об том сведом? И где я видел тебя, а? До смерти лицо твое мне знакомо? – И вдруг, ахнув, он вырвал из Лёнькиного рта кляп: – Не может быть! Да ведь это же ты… Ты меня от медведя избавил!
Лёнька какое-то время немо двигал закостеневшими челюстями, но и когда заговорил, из горла вырвался какой-то клекот.
– А провал тя провали, сукин кот! – с ненавистью закричал он. – Узнал, говоришь? А вот кабы я знал, каким ты душегубцем содеешься, не стал бы тебя спасать и Алене сие заказал бы!
– Алене… – растерянно повторил Аржанов, поведя глазами в ее сторону, и Лёнька проследил его взгляд.
Хриплый стон вырвался из его горла, минуту он смотрел на Алену, словно не веря своим глазам, потом рванулся к ней, но грохнулся, потому что был все еще связан.
– Pазвяжи-ка его, – велел Аржанов Федьке, но тот в сомнении покачал головой:
– А может, не стоит, господин капитан?
Его сомнения были понятны: Лёнька бился как безумный, бессвязно вопя:
– Куда ты ее заточил? На что обрек? Будь ты проклят, убийца! Я тебе жилы перерву!
– Давай, давай, развязывай, – усмехнулся Аржанов и опять приблизился к клетке.
Мишка, доселе беспокойно метавшийся из угла в угол, зарычал, забился – но Аржанов даже не посмотрел в его сторону. Взгляд его был прикован к Алене.
Качнув головой, словно недоумевая, он тихо спросил:
– Так это ты была?
Алена чуть кивнула, и Аржанов опять покачал головой:
– То-то мне казалось, будто я тебя всю жизнь знаю и всю жизнь ищу. Теперь уж нашел…
Резко повернувшись, он вздернул с земли Лёньку, который никак не мог совладать с замлевшими руками и ногами.
– Молчи! – сказал Аржанов грозно, глядя в его обессмыслившиеся от ненависти глаза. – Не виновен я в том, что ты на меня возводишь! Да, обрек меня Никодим на страх и муку, но… Знаешь ли ты, что, когда отец к нему явился свое добро забирать, померла со страху жена Никодимова, а она была брюхата? И дитяти он лишился. Вот и посадил меня на цепь, сказав, что отпустит, лишь только я отца прокляну. Вишь ли, тот посулил Никодиму, что его дети станут ему проклятья слать, а у него больше детей не было… Но и от меня он проклятий не дождался. Когда вы меня спасли, – он обращался к Лёньке, но тут восторженно глянул на Алену, – я чуть живой в дом графа Богданова приполз. Это был побратим отцовский, еще с дальних лет. Он меня к жизни вернул, отцом стал мне. Порывался я к Никодиму наведаться, не скрою, а потом подумал: разве я Господь Бог, чтобы карать или миловать за долги чужие? Всё, квиты мой отец с Никодимом – и не мне мешаться в их счеты! Только и оставил себе в память об том звено от цепи. А зла – не оставил! Веришь ли? – с мольбой посмотрел Аржанов на Алену, и она улыбнулась в ответ: да.
– Но сейчас не обо мне речь, – приободрился Егор. – Послушай Алену и сделай все так, как она скажет.
И, не выпуская Лёньку из рук, Аржанов подвел его к решетке.
Алена не могла сдержать и слез и смеха, увидав ошалелое Лёнькино лицо. То, что он увидел, услышал, узнал, было для него с лишком, с избытком! Пришлось несколько раз повторить его имя, прежде чем Алена увидела в налитых кровью глазах проблеск понимания, однако тем временем Егор потерял терпение:
– Федька! Стань здесь, тоже слушай, что Аленушка говорить станет, да запоминай слово в слово, чтоб все в точности выполнить, а то я боюсь, что у этого остолопа память дырявая.
– Ничего! Как-нибудь память на твою рожу сквозь эти дырки не выпала! – огрызнулся Лёнька. – Говори, Алена, все сделаю.
Алена облегченно вздохнула и начала говорить:
– Поди сейчас в батюшкин дом и первым делом печку затопи да чугун воды поставь. Чугунок не большой бери, не маленький, а средний, и наливай не доверху, чуть больше половины. Вода пока закипит, ты иди в комнаты и горку открой. Там мешочки. Синий тебе надобен, да красный, да дикий – это с нижней полки, да два черных, что на верхней полке стоят, один с левого краю, другой с правого. Запомнил? Повтори!
Бесполезно было перечислять Лёньке названия трав: он все равно не отличит одну от другой, тем паче – сухими, блеклыми. Довольно, ежели запомнит, где они лежат.
Лёнька, а за ним и рыжий Федор повторили.
– Хорошо, – кивнула Алена и мимолетно улыбнулась Мишке, который сел у ее ног и со вниманием заглядывал в лицо, шевеля губами, словно тоже повторял.
– Господи всеблагий… – пробормотал, не веря глазам, Лёнька, однако Аржанов чувствительно ткнул его в бок, и Лёнька, оскалившись на него, кивнул Алене:
– Говори, слушаю.
– Из черных мешочков ты по две горсти возьмешь, а из прочих – по три. Только потом опять завяжи все накрепко веревочками, чтобы дух не выветрился. Траву всыпь в кипучую воду, размешай, да пускай она покипит, пока на два пальца не выкипит. Это недолго, ты следи. Потом сними чугунок с печи, закутай в какие ни есть тулупы и во все, что только найдешь теплого, и пускай он не менее часу пропарится. Затем перелей зелье осторожненько в горшок, чтобы осадок не взболтать, и неси скорее сюда, пока оно теплое. И вот что еще! Меду, меду туда положи ложки четыре, а то и пять, да ложки чтоб побольше были. Ну, с Богом, Лёнечка!
Алена перевела дыхание – и схватилась за щеки, вспомнив самое главное:
– Стерегись там! Пускай с тобой солдаты пойдут. Вчера меня в батюшкином доме Ульяна ждала, а ведь она и есть всему виновница!
– Ульяна?! – Лёнька так и кинулся на решетку. – Не может быть! Да ведь…
– После про Ульяну, – с усилием оторвал его руки от прутьев Аржанов. – После! Сейчас первое дело – Алену вызволить. Федька! Возьми с собой еще двоих для охраны, да не своди глаз с этого знахаря, пока дело не сделает! Шагу ему в сторону ступить не давай!
Рыжий Федор хохотнул – и уволок за собой Лёньку.
Алена села, где стояла, – снова навалилась слабость. Мишка тотчас устроился возле, взял край ее пояса и принялся вертеть его, близко поднося к глазам.
Алена поглядела на Аржанова. Надо бы рассказать про Ульяну… Неведомо ведь, чем все кончится: успеет ли Лёнька с зельем или раньше проблески человечности в Мишке угаснут столь же внезапно, как и вспыхнули? Это может случиться в любое мгновение, внезапно: смерть не берет на себя труд предупреждать дважды!
А если Алена погибнет, Ульяна уж непременно отопрется от всех обвинений и подозрений. Правда, Лёнька узнает криворотого Маркела, но этого мало, мало! И только Алена может открыть всю правду о ее преступлении, только она заставит Ульяну сознаться!
Мысль мелькнула у нее: острая, неожиданная, опасная… Алена обернулась к Егору – и вдруг он проговорил то, что едва пришло ей в голову:
– Если эта Ульяна замыслила твою гибель и увидит, что ничего не вышло, как думаешь: проговорится она от злости? Выдаст себя?
– Не знаю, – призналась Алена. – Не знаю…
– Надо попытаться, – твердо сказал Аржанов – и канул в толпу.
Ужас, который испытала Алена, лишившись его присутствия, был сравним только с тем страхом, который нахлынул на нее, когда она очутилась ночью в клетке. И в то же мгновение Аржанов вновь очутился рядом, вгляделся в ее помертвелое лицо: