Или решат, что я совсем свихнулась.
Может, и свихнулась. Здесь, на прибрежных отмелях Интрузии, случались и не такие гнусные чудеса.
Вроде как четыре года назад, когда Мики бросил меня в порту.
Я собрала команду в главной гостиной.
Когда-то желобчатые металлические стены были выкрашены белым, но с годами краска пожелтела до грязноватого оттенка сепии, а поколения космолетчиков исцарапали ее своими инициалами и жалобами. Трещины потолочных плиток подтекли конденсатом, влага собиралась лужицами на металлической палубе.
Ломакс, стоя в проеме люка, кусала ногти. Гант примостился на табуретке, обхватив края сиденья перепончатыми пальцами ног. Рядом с ним стоял механик-драфф Броф и его помощник из людей – Паук. Последний носил вытертую шерстяную шапчонку и имел привычку вечно жевать зубочистку.
Гант заговорил первым. Этот земноводный гоблин был родом с жалкой болотистой планетки на внешнем краю спирального рукава. Остроконечные уши, лягушачий рот и запах, как из стоячего пруда.
– Так что, – спросил он, – Ник и вправду смылся и оставил тебя командовать?
Все смотрели на меня. Я потянулась рукой к ближайшей переборке. Пусть «Тетя Жиголо» и старушка, но она еще крепка и надежна.
– Именно так.
– Ты же ребенок.
– Мне двадцать лет!
– А опыт?
На помятом настенном экране возникла аватара «Тети». Она предстала нам в виде женщины в костюме грустного клоуна.
– Я только что получила подтверждение от капитана Мориарти, – сказала она. – Исполняющая обязанности капитана Корделия Па на данный момент действительно старшая на борту этого судна.
Гант ругнулся себе под нос. Паук со смешком покрутил головой.
– Послушайте, – сказала я, – он же не навсегда ушел. Просто устроил себе каникулы. До нашего следующего круга.
– Точно? – подавшись вперед с табуретки, спросил Гант.
Стоявший рядом Паук фыркнул:
– Не занудствуй, лягушка чокнутая. Мужчине иногда нужно расслабиться.
Гант ответил ему непристойным жестом и зыркнул на меня:
– Так что?
Я глубоко вдохнула, но произнести речь не успела. Воздух вокруг нас переменился. Моргнул свет, запнулись двигатели.
– Какого черта?
От колебаний гравитации у меня засосало в животе. Воздух пропах корицей и горелым пластиком. Где-то звонил церковный колокол, орал ребенок, выла собака. Я ощутила вкус каждого цвета. У меня подскочила температура, а мир отодвинулся, словно я смотрела не в тот конец подзорной трубы. На страшный, неизмеримый временем миг все обратилось в прозрачный лед: Гант, мои руки, стены вокруг. Я видела звезды сквозь кожу и кости собственных ладоней.
Мир щелчком стал на место, каким и был всегда, только в коридоре негодующе орала сигнализация.
– Что? – выдохнула я, губы не слушались. – Что это?
Я свалилась на палубу. Язык трепыхался, как выброшенный на берег дельфин.
Гант обратил на меня оба набора глаз:
– Сотрясение реальности.
В его устах это прозвучало как самое обыкновенное дело.
– Сильное, – уточнил он и по терминалу на запястье проверил работу корабельных систем. – Нас только краем зацепило, но освещению грузового отсека капец и гравиустановке челнока тоже. Боюсь, с прыжковым двигателем теперь непорядок.
– Оно кончилось? – спросила я.
– Будем надеяться.
Я всмотрелась в интерфейс. Уже поступали сообщения от внешних станций. Гант не ошибся: сотрясение было необычно сильным и захватило большой объем, расходясь от Интрузии, как цунами по низким островкам. Руки у меня дрожали, но я поднялась с пола.
– Извините, я сейчас вернусь.
Гант ухмыльнулся. Аварийные лампочки просвечивали мех на кончиках его ушей.
– Что, салага, проблеваться надо?
6Злая Собака
Нод со своим выводком на славу постарался в починке моих двигателей и внутренних систем. Они даже распечатали пластины обшивки на замену расколовшихся и смятых, когда я очертя голову ныряла, а потом, соответственно, выныривала из нимтокского колонистского ковчега под названием «Неуемный зуд».
Скоро моя броня снова станет пригодной для боя, только одну большую вмятину я решила сохранить как есть. Нос у меня останется несколько приплюснут и скособочен, но я собиралась носить этот шрам, как орден. Кое-кто из солдат-людей гордился шрамами, а я чем хуже? Я эту вмятину заслужила. Пусть будет предупреждением всякому, кому хватит глупости царапнуть по мне лазерным прицелом.
Брат мой Грешник затаился в режиме невидимости за несколько километров справа по носу. Если бы не он, меня бы не было в живых. Его голос, когда он заговаривал, звонко и четко звучал на фоне звездных шорохов и китовой песни кораблей в дальних системах. Встречались мы и в виртуальной реальности в форме своих аватар. Несколько недель мы довольствовались обществом друг друга (у меня, конечно, были еще люди и Нод, но Грешник с ними общаться не рвался), а потом я решила познакомить его с Люси.
Я создала вирт и приняла свой излюбленный облик, придав себе сходство с погибшей в бою женщиной, из чьих стволовых клеток клонировали мой мозг. У нее было узкое, почти андрогинное лицо и костлявые запястья. Волосы я оставила косматой черной копной, а тело завернула в золотистое сари, дополнив его тиарой в тон и неправдоподобно длинным сигаретным мундштуком. Что касается Люси, она явилась в том же обличье, в котором жила в реальности: девочка лет одиннадцати-двенадцати в простом корабельном комбинезоне. Грешник предстал перед нами в одеянии падшего бога: высокий, тощий, как жердь, в рваном черном плаще, с мертвенно-серой кожей и сияющими лунным светом глазами.
– Кажется, я начинаю тебя понимать, – заявил он.
Я создала для встречи переднюю палубу стройного океанского лайнера начала двадцатого века. Мы стояли у самого носа. Из бального зала доносились звуки фортепиано. Палуба подрагивала от скрывающихся под ней угольных двигателей, увлекавших нас сквозь ночь под колючими звездами.
– Правда? В каком смысле?
– Идея вины… – Он неопределенно повел рукой. – Кажется, я начинаю… кое о чем жалеть.
Мне сделалось смешно от его угнетенного вида. Но я не рассмеялась, а тронула его за локоть:
– Да, пора бы уже.
У меня совесть прорезалась после атаки на Пелапатарн, ставшей последним злодеянием долгой кровопролитной войны.
– Это переживание неприятно.
– Да. – Я сбросила улыбку. – Да, боюсь, что так.
Море лежало черным зеркалом. Небо исчертили падающие звезды. От гуляющих ближе к корме пассажиров долетали восклицания, ахи и обрывки аплодисментов.
– Со всеми случается, – сказала я ему. – Гражданские суда, такие как Люси, умеют различать добро и зло, а нас, военных, создавали непробиваемыми. Верность, исполнительность и никаких моральных терзаний. – Я откинулась на перила фальшборта. – Но если мы живем достаточно долго, эта прошивка начинает стираться. До нас доходит, что значит убийство разумного создания.
– Ты потому и ушла от стаи?
– Не видела другого выхода.
Грешник прижал руку к груди.
– Я не понимал.
– Знаю.
– Ты меня простишь?
Я опустила взгляд на Люси.
– Как считаешь, простить его?
– Не мне решать, дорогуша. – Девчонка скрестила тонкие руки на цыплячьей груди. – Но я бы на твоем месте оставила его еще попотеть. Мне сдается, – наморщила она нос, – он не так винит себя, как уверяет.
Ростом она была мне по локоть. Я справилась с искушением взъерошить ей волосы, напомнив себе, как обманчива ее девичья наружность, скрывавшая объединенные разумы торговца старше меня и куда более старого нимтокского ковчега.
– Это ничего, – сказала я ей. – Ручаюсь, он еще пожалеет.
На меня детскими глазами взглянул древний разум.
– Ты не против подождать?
– Пожалуй.
Люси улыбнулась, и от осознания ее истинного возраста меня пробрал озноб.
– Великое дело – иметь совесть, – сказала девочка. – Она идет в одном пакете с терпением и прощением.
Над головами, разбрасывая искры, проскочил крупный осколок кометы. Толпа примолкла.
Люси свела брови:
– Это «Титаник»?
– Возможно, – пожала я плечами.
Сказать по правде, я взяла первую попавшуюся мне в файлах симуляцию и не так уж много знала о действительных событиях, на которые она намекала. Историческое образование тяжелых крейсеров ограничивалось военными столкновениями и стратегиями.
– Остроумно, надо сказать, – усмехнулся Грешник, скрестив руки, и оскалил собачьи зубы в наступающую ночь.
Волосы у него развевались, как и плащ за спиной. Переигрывает, подумала я.
– Хотя мне представлялось, что лед должен был плыть по воде, а не падать с неба, – закончил он.
– Мелочи, – снова пожала я плечами.
Мы стали смотреть, как подобия зевак бездумно разыгрывают свои шумные роли.
– Ну, как тебе человеческий глаз? – спросила Люси.
Глаз капитана Констанц инсталлировали мне в основную носовую турель. Нод врастил оптический нерв прямо в главную тактическую систему. Видела я им далеко не идеально, но надеялась, что хватит и этого. Создание, погубившее Душу Люси, было невидимо для ее оборонительных систем, но наблюдалось людьми экипажа. Хорошо, если глаз капитана спасет нас от ужасной судьбы.
– Как сквозь темное стекло смотрю, – призналась я. – Слабое разрешение, и действует на смехотворно узком диапазоне частот. Ни инфракрасного, ни рентгеновского, ни ультрафиолета. Но это лучше, чем ничего.
– Гадко подумать, – поморщился Грешник. – Эти сальные ткани…
По левому борту в небе играло северное сияние. Гладкое, как стекло, море отражало его эфирные зеленые полосы.
– Ты забыл, что под всеми твоими системами работают полтора кило клонированного человеческого мозга? – осведомилась я.
Он обернул худющее тело плащом и содрогнулся:
– Бр-р! Не напоминай.
Люси, слушая нас, склонилась через перила посмотреть, как нос судна режет темную воду.
– Какой ты сноб! – выпрямившись, обернулась она к нам.