В кресле напротив расположился отец: правая лодыжка на левом колене, в пальцах небрежно зажат бокал шампанского. Выглядел он моложе, чем в прошлый раз при встрече на ледяном плоскогорье. Пропала порошившая виски седина, и морщинки у глаз словно разгладил большим пальцем долготерпеливый скульптор. На нем была свободная полотняная рубашка и голубые джинсы, а глаза прятались за зеркальными стеклами очков.
– Привет, Корделия.
Я уставилась на него ошарашенно.
– Папа?
Он покачал головой – в его очках качнулось мое крохотное отражение.
– Зови меня Ником.
– Ник?
– Это мое имя. – Он застенчиво улыбнулся. – Во всяком случае, одно из имен.
– Не понимаю. – Я не могла вспомнить, как сюда попала. Только что была на «Тете Жиголо», обдумывала, как бы выбраться с тарелки, и вот… – Что случилось? Где мы?
– Мы в Интрузии.
– Внутри?..
Ник постучал себя по виску средним пальцем.
– Вторичный толчок, – виновато пояснил он.
Я с сомнением нахмурилась на белые стены и непритязательную обстановку комнаты.
– Ты не умер?
Ник поставил ноги прямо, нагнулся и пристроил бокал на ковер.
– Говорят, нет.
– Однако ты здесь?
– Мы оба здесь.
На меня вдруг накатила паника.
– Меня тоже поймали?
– Нет, детка. Я сказал, что мы оба в Интрузии. Это все… – Он протянул руку, постучал костяшками по стене. – …иллюзия… вроде симулятора.
Мои руки в перчатках скафандра опирались о покрывало. Я сжала кулаки, прихватив складки ткани. Она была осязаемой даже сквозь перчатки.
– Зачем мы здесь?
– Затем, что Интрузия хочет с тобой поговорить.
– Интрузия? О чем?
– О твоем таланте манипулировать техникой тарелок.
Он снял очки, сложил и убрал их в нагрудный карман рубашки. Теперь я видела его глаза, и взгляд напомнил мне пожилых старателей со Второй городской. Рассеянный, углубленный внутрь себя взгляд человека, у которого слишком много прошлого и слишком мало будущего; человека, видевшего и делавшего ради выживания ужасные, непростительные вещи; человека, бывшего свидетелем жестокостей, танцевавшего в обнимку со смертью, настигнутого откровением, признаться в котором невозможно даже перед самим собой.
– Интрузия разумна, – сказал он. – Такой ее создали строители, чтобы прикрывала их отступление.
– Очажники?
Для росших на Второй городской детей очажники были фольклорными персонажами – угасшими божествами, которые, выстроив двадцать миниатюрных миров-тарелок, покинули их на растерзание времени. Я жила и взрослела в дебрях пропавшей цивилизации, собирая их безделушки в опустевших домах. Если я пыталась представить очажников как живых существ, то лишь ради того, чтобы угадать их тайники и ловушки. Поднявшись, я подошла к окну. Солнечный свет был тяжелым, как нечистая совесть. Мои ботинки оставляли борозды на ковре.
– Нам нужна твоя доблесть, – сказал за спиной Ник. – Корабли очажников обратились против них и вынудили создать Интрузию – путь к бегству.
Я прижалась лицом к окну. Стекло холодило лоб и нос. Отель построили на скалистом мысу. Сквозь туман от моего дыхания я видела узкую полоску жесткой даже на вид травы и волны, разбивавшиеся о зубья валунов под обрывом.
– Ты так говоришь, будто в моих силах остановить эти корабли.
– Может быть, и в силах.
Он подошел, встал рядом, глядя, как чайки парят над краем обрыва.
– Тебе придется найти брата.
– Мики? – спросила я.
Ник покачал головой.
– Мики, когда тебе понадобится, найдется. Я заплатил старьевщику Доберману за его доставку в то место, где он тебе нужнее всего. В итоге он будет с тобой. Но я сейчас говорю о другом брате. Его зовут Льюис.
– У меня есть еще один брат?
В голове заметались вопросы. Но задать их я не успела, Ник поднял руку.
– Льюис живет на Холодной часовне, – сказал он, – и у него хранится артефакт, полученный от меня четыре года назад. Тебе надо будет взять его и вернуть в город.
– На Вторую городскую?
– Там в одной башне есть комната. Тебе нужно забрать артефакт у Льюиса и отнести в эту комнату.
– И что тогда?
– Тогда цель моей жизни будет достигнута. Ты сможешь это сделать, Корделия? Ради меня.
Я закусила губу. В скафандре было тесно и жарко.
– Я даже не знаю, с чего начать.
– Мы послали тебе помощь.
– Какую?
– Найденная тобой женщина… – Ник криво улыбнулся. – И еще тебе от меня подарок. Эта симуляция. Пока мы здесь, мы просто программы. Так вот, я переношу весь свой опыт капитана, все знания о «Тете Жиголо» в твою память.
– Стой, не уверена, хочется ли мне…
Он упреждающе вскинул ладонь:
– Это мой подарок, и он останется с тобой, когда проснешься.
– Но, папа…
Он взял меня за локоть скафандра.
– Зови меня Ник.
Подступив вплотную, отец поцеловал меня в лоб. Губы были холодными, как оконное стекло.
– Сколько часов своей жизни ты уже забыла? – спросил он. – Поверь, даже если ты наделена неплохо функционирующей памятью, к тридцати годам наберется множество дней, недель и целых месяцев, от которых не осталось осознанных воспоминаний. Все эти скучные воскресенья, школьные уроки, ночи, проведенные без сна в раздумьях, люди, которых ты когда-то знала… Корделия, говорят, что мы – это сумма наших воспоминаний. Ну а если мы забываем? – Он заглянул мне в глаза. – Когда мы теряем воспоминания или их у нас отбирают – что остается? Кем мы станем, потеряв все, что делает нас тем, кто мы есть?
– Ник, я…
В комнату вошла женщина, одетая, как и Ник, в голубые джинсы и белую рубашку, длинные волосы заколоты на макушке. Она выглядела помолодевшей копией той женщины, которую мы спасли из обсерватории.
– Пора, – сказала она.
Глаза ее были полны звезд.
Ник взглянул на запястье:
– Уже?
– К сожалению.
Женщина взяла меня за руки. Пальцы были гладкие и прохладные, как мрамор.
– Извини, что тороплю, – сказала она, – но тебе пора возвращаться.
– Кто вы?
Женщина прищурилась, словно прикидывая, многое ли мне можно открыть.
– Когда у меня было имя, – сказала она наконец, – меня звали София.
– Когда у вас было имя?
– Оно мне больше не нужно.
Ее губы были цвета ночи, кожа – тусклый оттенок старого воска. Она подвела меня к кровати и усадила.
– Время вопросов прошло, настало время действий. Сейчас ты уснешь. А проснувшись, отправишься на Холодную часовню. И вернешь ключ.
– Какой ключ?
Глаза у Софии были как теплая летняя ночь. Ветер шевелил занавеску в такт ее дыханию. Она была средоточием этого мира. Комната, небо и море подчинялись ее власти.
– Вы – часть Интрузии? – выпалила я.
София ласково посмотрела на меня и погладила по голове.
– Дитя, я и есть Интрузия.
19Сал Констанц
Я вступала в Дом Возврата с искренним желанием сделать мир лучше. За войной Архипелаго пришли горе и раскаяние для обеих виновных сторон. Я проводила ночи без сна, лила бессильные слезы, опрокинутая громадой случившегося, и внутри у меня стягивался в узлы больной, беспомощный гнев. Нашим именем совершилось ужасное зло, и вернуть сделанное было нельзя. Виновные же, за исключением нескольких козлов отпущения, избежали наказания за свои решения, швырнувшие человеческую Общность в самый страшный, кровопролитный гражданский конфликт. Я видела, как гнев и ожесточение пожирают друзей. Безумие поглотило лучшие умы моего поколения. Они рвали друг друга в социальных сетях, цитатами из стихов Оны Судак выражая экзистенциальную ярость несправедливому миру. Я тоже была среди них. Не знала, что еще можно сделать. Перед лицом столь убийственной глупости я ощутила свое бессилие. Я не хотела войны, я за нее не голосовала. Война убила больше миллиарда человек и ничего, собственно, не решила. И Конгломерат, и Внешние по-прежнему держались каждый своей идеологии, границы территорий практически не изменились, а различные противоречия по-прежнему тлели под ленивыми дипломатическими переговорами и толками о реконструкции. Неужели этот зверский кошмар самоуничтожения был зря? Неужели мы сражались, страдали и умирали за очки в политических играх?
В бессильной злобе я не могла больше терпеть на себе мундир флота Внешних. Правда, командовала я медицинским фрегатом, но своими глазами видела, что бывает с людьми, уступившими свою индивидуальность государству – позволившими сделать себя пешками в чужой игре. И я подала в отставку. Влилась в толпы демобилизованных, торчавших под фонарями на холодном ветру в каждом космопорте, гадая, возможно ли вернуться к прежней жизни после многих лет бесчеловечного насилия. Альва Клэй решила остаться со мной – понятия не имею, куда бы мы подались и чем занялись, не столкнись я с Джорджем Уокером на краю пустыни, в маленькой чайной на захолустной планете, название которой я давно забыла.
– Отправляйся на станцию Камроз, – сказал он, – и вступай в Дом Возврата. Как мы.
– Кто это – мы?
Он улыбнулся. У него была седая голова и добрые глаза.
– Мы с кораблем. Ты, может, о нем слышала.
– Как называется?
– «Злая Собака».
– Не припомню.
– Она из «хищников» Конгломерата. Сражалась у Пелапатарна.
– Там многие сражались.
– Да, но в отставку она подала первой.
– В отставку? – заморгала я. – Никогда не слышала, чтобы военный корабль так поступал. Иные съезжают с катушек, и тогда их приходится списывать, но чтобы кто-то просто сложил оружие?..
Джордж улыбнулся, запустив морщинки у глаз.
– Да, мне кажется, у нее отросла совесть.
– И Конгломерат так просто ее отпустил?
– А что они могли сделать, кроме как уничтожить ее? Она согласилась оставить тяжелое вооружение, и мы ушли.
– В Дом Возврата?
– Да. – Он стал серьезным. – И тебе надо бы с нами.
– Мне?
На латунной стойке перед нами остывали забытые керамические чашки.
– У тебя на уме что-то лучшее?