– И что нам с ней делать?
Ломакс обняла меня за плечи.
– Убрать отсюда, пока у кого-нибудь не возникло светлых идей.
Я поежилась от ее прикосновения.
– Каких идей? О чем вы говорите?
Ломакс посмотрела на меня с жалостью.
– Твой отец тоже обладал чувствительностью. Может, не такой, как у тебя, но чуял технику очажников. И за сто шагов мог отличить подделку от подлинной.
– И?..
– И – люди с таким талантом дорого стоят. Достаточно дорого, чтобы похитить их при первом подвернувшемся случае.
– Нет у меня таланта, – вспыхнула я и протянула к ней раскрытые ладони. – Я даже не понимаю, что это такое.
«Понимаешь, – шепнул у меня в голове голос Ника Мориарти, похожий на плеск полузабытого прибоя. – Ты всегда это знала. Ты слышала песню тарелок, чувствовала их вещество под ногами. Ты целыми днями жила и дышала в пустотах покинутого города, ты пользовалась интуицией, чтобы отыскать в руинах артефакты, хотя бы столько, чтобы прокормить семью…»
Я зажала виски кулаками:
– Перестань!
«У тебя есть дар, Корделия, просто ты не хотела его замечать».
– Заткнись! Ты меня не знаешь!
Ломакс с Пауком глазели на меня, гадая, что предпринять.
«О нет, я знаю. Знаю тебя лучше всех на свете, даже лучше, чем ты сама себя».
– С чего бы это?
«А я помогал Интрузии тебя создавать».
– Как ты собираешься искать его без адреса? – Паук настороженно осматривал городок.
Ломакс кивнула на меня:
– Ее-то мы нашли?
– Да, в конце концов. А сколько шарили наугад, пока не засекли?
Я махнула им, чтобы замолчали. Вслушивалась в другие голоса – слабые, далекие, чужие.
Плотно зажмурившись, я медленно развернулась по кругу и сказала:
– Вот. Нам туда.
Глаза мои открылись, рука указала вперед.
Оба они смотрели, как я, подняв опущенный капюшон куртки, решительно двинулась в холодную суровую ночь.
– Идемте, – позвала я.
Слова, звучавшие у меня в голове, были непереводимы, но чем-то знакомы. Где-то в этом поселении меня звали древние артефакты тарелки – а воспоминания Ника Мориарти сообщили, что он много лет дарил такие Льюису. У мальчика не проявился талант Корделии, так что оставлять ему корабль не было смысла. Вместо этого Ник возил ему сувениры и игрушки с тарелок, чтобы обеспечить финансовое состояние единственному наследнику мужского пола, урывал для него диковинки и статуэтки из поставок для университетов дюжины миров.
– Я их слышу! – крикнула я через плечо, выдыхая пар вместе со словами и не заботясь, поймут ли меня. – Где они, там и он.
Не дожидаясь догонявших меня Ломакс с Пауком, я прошагала по запутанным улочкам унылого поселка, замедляя шаг только на перекрестках, чтобы уловить источник голосов. Паук с Ломакс прикрывали меня, как телохранители, брали на прицел каждую подворотню и каждую угрожающую тень на пути. Им мало было бы проку, если бы меня утащили и заставили служить живым счетчиком Гейгера, отщелкивая потенциальную ценность найденных артефактов.
На ходу я впивалась ногтями в ладони. Никогда в жизни еще не бывала так зла.
«Я помогал Интрузии тебя создавать», – сказал мне отец так просто и буднично, словно это откровение ничего не стоило.
«Я заключил сделку, – пытался он объяснить мне сейчас. – Много лет назад, до твоего рождения, я провалился в Интрузию. Очажники оставили там много всякого. Оружие и прочее, чтобы остановить погоню своих созданий. И разум. Он предложил мне жизнь взамен на разрешение воспользоваться моей спермой».
– Но зачем? Зачем ты это сделал?
«Таковы были условия сделки».
Я скорее ощутила, нежели услышала его вздох. И когда он заговорил снова, голос показался мне усталым.
«Она пыталась создать человеческое существо, совместимое с технологией строителей тарелок».
– И ты помогал меня сделать?
«Она знала о моей „чувствительности“ и набила мне яички генами тысяч других людей со схожим талантом. В обмен на второй шанс мне нужно было всего лишь сделать ребенка женщине с одной из тарелок и после твоего рождения оставить там, пока ты не повзрослеешь».
– То есть по условиям сделки ты должен был меня бросить?
«Интрузия сочла, что тебе для проявления врожденных задатков требуется погружение в среду и окружение их техники. Для максимального развития твоих потенций нужна была близость к тарелкам от зачатия и позже. Создать такую связь ни в чьих силах – она должна выковываться годами и десятилетиями».
– А Льюис? С ним ты поддерживал связь?
«Он мой сын».
– А я твоя дочь.
«В некотором смысле у тебя тысяча отцов».
На улице было мало прохожих. Должно быть, обида и гнев отражались у меня на лице, потому что редкие встречные меня сторонились.
– Потому-то ты заботился о нем, а обо мне нет?
«Я хотел дать твоей матери денег, но она не взяла. В раннем детстве у тебя был дар, хотя с возрастом он угас. Зато потом, когда ты подвизалась старьевщиком, развила чутье на находки. Твой дар начал проявляться заново».
– Не очень-то много он нашел.
Я видела свое отражение в витрине: подбитая мехом куртка, всклокоченные белые волосы – ненормальная, беседует сама с собой.
«Твоих находок хватало, чтобы не умереть с голоду».
– Тебя за это благодарить не приходится.
«Да».
– Ты сказал, что отдаешь мне «Тетю Жиголо», чтобы загладить свой уход, но дело не только в этом, так?
«Я хотел дать тебе выбор, другой выход».
– Совесть успокаивал?
«Нет, послушай…»
– Заткнись!
Я остановилась. Ломакс с Пауком встали по сторонам. Впереди, прижавшись к обрыву, на самом краю городка, стояла каменная вилла. Стены ее сложили из крупных, грубо обтесанных камней. Окна были забраны толстыми железными решетками, двери защищены стальными пластинами. Земля за зданием круто обрывалась к серебристому полотнищу мелководного озера.
Паук, перехватив оружие поудобней, спросил:
– Это здесь?
– Да.
– Постучим или вышибить дверь?
Я поджала губы. Хороший вопрос.
– Вышибай.
23Мишель Па
Мы с Доберманом волокли нарты в город, а шары с каждым нашим шагом разгорались ярче – тени зданий съеживались, становились меньше и бестелесней. Мы шли по привычному маршруту, проложенному и исхоженному прежними экспедициями. Но даже по нему продвигались до одури медленно. Колесики громоздких нарт застревали в колеях и трещинах, а значит, то и дело приходилось останавливаться, чтобы их высвободить.
На одной такой остановке, когда я выковыривал передние колеса из клинообразной трещины между половинками обвалившегося камня, Доберман отстегнул упряжь и сказал:
– Сделаем пятиминутку.
Его лысая голова блестела от испарины. Вытащив из-за пояса металлическую флягу, он глотнул воды.
Я, справившись с колесами и держась за ноющую поясницу, распрямился и обернулся в ту сторону, откуда мы пришли. Пройденные улицы были пусты. Мы стояли на широком проспекте с двумя полосами, разделенными низким и узким барьером. В промежутках барьера насыпали заплатки плодородной почвы, где когда-то могли расти декоративные деревья – а теперь остался один бурьян.
Я поленился отстегивать ремни. Просто остановился, оглядывая широкие фасады зданий по сторонам. Здесь не было ничего прямого. Все углы не такие, как надо, все какое-то перекошенное. Одни здания клонились вперед, нависали над улицей, другие запрокидывались назад или в стороны. В каждом имелись широкие окна и высокие открытые проемы дверей. Будь это человеческий город, можно было бы вообразить на их месте витрины, хотя о том, чем здесь торговали, оставалось только гадать.
– Знаешь, что до меня не доходит? – Я притопнул по земле. – Как это ноги умудряются одновременно потеть и мерзнуть?
Доберман фыркнул. Его не волновали ни мои мысли, ни тем более мои ноги. Бесцветные подозрительные глазки смотрели вперед по улице.
– Если не ошибаюсь, вон то здание – то, что нам нужно. – Он указал на высотку, поднимавшуюся над крышами справа. – Если сумеем найти проход сквозь дома, я выведу прямо к башне, чтобы не тащиться пару километров до перекрестка и не закладывать крюк.
Я похрустел суставами пальцев. Уличные шары в этой части города работали не хуже, чем везде, а вот воздух казался холоднее обычного. У меня изо рта шел пар.
– Это дольше получится. Пока найдем подходящую, придется перепробовать дюжину дверей.
– А вдруг найдем сразу ту, что нужно? – Доберман скривил губы. – Или трусишь?
Я прищурился на его задиристый тон.
– Заткнись, Доберман.
– А что? Ты вдруг в храбрецы вышел? – Он наслаждался перепалкой. – Это не про тебя говорят, что ты в космопорту сдрейфил и сдал сестрицу работорговцам?
– Работорговцам?
– Ага, – ощерился он. – Они тебе заплатили за Корделию. И увезли ее с собой, чтобы продать на первой попавшейся планете.
Я стиснул кулаки.
– Лучше заткнись.
– Да ладно, – хихикнул Доберман, – не мне судить, на чем ты делаешь деньги. Я только потому тебя взял, что ты знаешь город и умеешь помолчать, когда надо.
Я вернулся к нартам. Грубо дернув, подтянул крепежные ремни.
– Ты, Доберман, с детства хитришь, и сейчас такой.
– Пошел ты, Па. – Он больше не улыбался, стал серьезным. – А ты подумай, между прочим. Сколько у нас было знакомых ребят? И все мечтали стать старьевщиками, все до единого. Чтоб мне провалиться, других вариантов было маловато. А сколько осталось в деле? Бен Вонючка потерял ногу в Зеленой зоне. Мел с Заком пропали, Йона пристрелили…
Я, закрепив ремни, поднял голову:
– Ты к чему ведешь?
Доберман украдкой скосил на меня взгляд.
– К тому, что у нас с тобой есть мозги, которых тем не хватало. А моя идея сделает нас богачами…
– Если Брандт нас не прикончит.
– Брандт и не узнает, – отмахнулся Доберман. – Подумает, мы пришли с пустыми руками. А когда все уляжется, вернемся и наживем состояние.