– Извини, – сказала я.
Нод раскрыл и сомкнул пальцы-лепестки.
– За что?
– За все, – грустно улыбнулась я.
Его замешательство бросалось в глаза.
– Не понимаю.
– Я чувствую себя виноватой.
– За что?
– За преступления моего народа.
Нод поднял две чешуйчатые конечности-шеи и стукнул ими друг о друга, как мы хлопаем себя по лбу ладонью.
– Люди поломаны.
– В каком смысле?
На меня смотрело несколько пар маленьких угольных глазок.
– Люди винят себя не за свою вину. Люди ломаются из-за чужих поступков. Люди слишком много заботятся.
Вблизи Нод пахнул, как опрокинутая в пруд полка с пряностями.
– Что же нам, стать равнодушными?
– Нет, – качнулась одна из голов. – Заботиться, но не ломать себя заботой.
Я перенесла чашку на стол и села. Нод прошаркал ко мне и устроился у моих ног.
– По-моему, я этого не умею.
– Да. Потому люди и ломаются. Но жизнь ломает нас всех. – Он поднял лицо к потолку – словно подсолнечник потянулся к солнцу. – Кто мы есть, определяется способом, каким мы чиним поломки.
Я не сводила глаз с поднимавшегося над чашкой пара.
– Знаешь, а это довольно глубокая мысль.
Нод раскрыл и сложил лепестки ближайшего ко мне лица.
– Философия – другое название механики.
Я провожала взглядом ковыляющего к двери драффа и дивилась, как мало знала одного из самых ценных членов своей команды.
А потом я подумала о Рили Эддисон. Она еще не оправилась от горя, и мне, пожалуй, стоило к ней заглянуть. Или лучше оставить ее справляться, как сама умеет, а время использовать на обсуждение стратегии и тактики с Оконкво?
Вставая, я выругалась. Мне хотелось одного – выпить крепкого джина, заползти в палатку спасательного плотика и, натянув на голову одеяло, блаженно забыться на много часов. Я постояла в дверях, решая, в какую сторону свернуть – налево по коридору, к рубке, или направо, к каюте Эддисон.
В этот самый момент сработала сигнализация.
33Злая Собака
За свою недолгую жизнь я повидала многое. Я подбривала атмосферы газовых гигантов, влачилась в ледяных хвостах комет и даже ныряла в тело звезды. Я испытала бездонную пустоту высших измерений, парила на солнечных ветрах и видала смерть во всех ее обличьях. Я видела, как сквозь кроны джунглей дождем падают бомбы, как роем светляков летят торпеды, как яркое чистое атомное пламя испаряет глазные яблоки в глазницах людей.
Но порой мне снится не виданное: незнакомые лица и места, где я не бывала. Случалось, эти сны были так ярки и подлинны, что я просыпалась с чувством безмерной тоски и утраты.
Мне для поддержания на пике эффективности требуется периодически снижать нагрузку на органические компоненты, выплескивать из них накопившиеся за часы бодрствования токсины. Во время таких отключек я часто видела во сне одну деревушку. Серые хижины из сланца и дикого камня гнездились на коленях невысокого, заросшего лесом холма под низким дождливым небом. Деревня была старая. Узкие крутые улочки, ручейки, журчащие из тайных родников на холме, и травка для босоногих деревенских детей. Я не знала такого места, и все же иногда оно казалось реальным наравне с явью. Не говорила ли во мне наследственная память женщины, чьи стволовые клетки стали основой моей личности? Могла ли она пробудиться? А если нет, откуда прорывались эти сны?
После ухода с родной планеты драффов я заговорила об этом с Люси.
Мы встретились в виртуальной модели людной нью-йоркской забегаловки. За окнами исходил паром человеческий муравейник. В метре над мостовой проносились желтые такси. Вентиляторы гоняли старые газеты и обертки гамбургеров. Зеленые и красные огни светофоров подсвечивали оконные стекла. А в конце улицы дамба сдерживала вздувшиеся воды Атлантики.
Мы с Люси сидели на соседних табуретах, облокотившись на стойку. Она заказала огромную порцию розового молочного коктейля с шариком клубничного мороженого. Я взяла кофе.
– Какой вы предпочитаете, леди? – спросил меня парень за стойкой.
– Как моя душа, – ответила я. – Черный и горький.
– Сию минуту будет.
В ожидании заказа я объяснила Люси причину своих недоумений. Девочка слушала, болтая ногами, а когда я закончила, сказала:
– По-моему, ничего удивительного.
– Как же нет?
– Ты – военный корабль, дорогуша. Конструкторы заложили в тебя всяческие ограничители эмоционального развития. Обеспечили твою верность собачьими ДНК и встроили тебя в стаю.
– Все это я знаю.
– Ну как же ты не видишь?!
– Чего не вижу?
– Эти сны, – улыбнулась Люси, – начались, когда ты ушла со флота Конгломерата, так?
– Так.
– То есть тогда, когда у тебя начала развиваться совесть.
– По-твоему, это как-то связано? – Я не сумела скрыть недоверия.
– Конечно, связано, милая. Подумай сама. Твой ум был в смятении. Ты ушла от всего, для чего тебя сконструировали. Понятно, что твое подсознание стало искать идеальный образ дома.
– Ты думаешь?
– Очень даже думаю. Не забывай, с кем говоришь: я тысячу лет плавала одна в пространстве. Уж я кое-что знаю о тоске по дому.
Она выудила из кармана фартучка йо-йо и умелыми движениями кисти принялась разматывать и сматывать шнурок.
– Это нормально?
– Для человека – да.
– Но откуда берутся эти образы? Где та деревня?
Йо-йо замер в нескольких сантиметрах от черно-белой плитки пола. Свободной рукой Люси постучала себя по виску:
– Отсюда.
– Хочешь сказать, я все это выдумала?
Легкое движение кисти – и деревянная игрушка прыгнула ей в ладонь.
– Как сказать. Сны – забавная штука. В них часть – воображаемая, а другая часть – из сочетания пережитого и испытанного.
Бармен принес нам напитки, и Люси округлила глаза при виде горы взбитых сливок, украшавших ее стакан.
– То есть они сразу реальны и нереальны?
Девочка нахмурилась.
– Ну, как бы тебе объяснить? – Она огляделась в поисках вдохновения. – Мы только что побывали на родине драффов, так?
– Так.
– Ну вот, что случается с драффом, когда он умирает?
– Падает в перегной под корнями Мирового Древа.
– Вместе с их объедками, экскрементами и всем, что забрело туда, чтобы умереть.
– И что?
– Ну, твой мозг похож на тот перегной. Все, что ты видела и делала, все услышанные тобой разговоры, все данные, которые ты анализировала, все картинки, какие смотрела… Все это слипается в компост на дне твоего сознания. А во сне твой мозг наугад выхватывает оттуда кусочки. И из этих непереваренных кусочков пытается сложить связный рассказ.
– Значит, та деревня?..
– Как знать. Может, ты когда-то видела что-то похожее, или слышала чей-то рассказ о своей родине, или создала аппроксимацию на основе личных представлений о том, что такое «деревня». – Она шумно отхлебнула коктейль и обратила ко мне клоунское личико с пышными молочными усами. – Суть не в том, как она выглядит, а в том, что выражает. Для тебя это – утрата дома.
Я позвенела ногтем о край кофейной чашечки.
– Итак, сны – это неконтролируемая симуляция символического содержания?
Люси поморщилась.
– Конечно, если тебе нравится изображать ученую зануду.
– А можно от них как-нибудь избавиться?
– Избавиться? – захлопала глазами Люси. – Детка, зачем же от них избавляться?
Я, вдруг смутившись, почесала косматый затылок. Костлявые запястья торчали из почерневшего манжета моей белой рубашки. Мне не нравилось ощущать себя беззащитной, выставленной напоказ.
– Затем, что они меня расстраивают.
Она засмеялась и снова отхлебнула из стакана.
– Для того, кто все потерял, сны – как сувениры. Они оживляют прошлое и напоминают тебе, кто ты.
– Но меня не программировали жить прошлым.
– Однако ты живешь, не так ли?
– Разве?
Люси тыльной стороной ладони вытерла губы.
– Ты только что лишилась брата, – сказала она. – Как ты себя чувствуешь?
Я прижала пальцы ко лбу. Перед глазами встал Адалвольф – корабль и аватара. Такой гордый, такой уверенный в себе. Прирожденный вожак, никуда не годный советчик. Такой надменный, что хотелось дать в зубы. Такой безрассудный и точный, что нельзя было им не восхищаться.
– Мне больно.
– Как же иначе!
– Но я никогда ничего такого не испытывала.
Люси так пожала плечами, что сразу вспомнился ее настоящий возраст.
– Это называется горем, дорогуша. До сих пор тебе не давали его испытать.
Меня не учили горевать. Когда погиб Джордж Уокер, мой медик и самый старый член экипажа, я испытала только умеренное, преходящее сожаление. Сейчас было на порядок больнее.
– Это ужасно!
– Да, ужасно. – Она осушила стакан и толкнула его к бармену за добавкой. – Но это тоже жизнь.
В свободной части моего сознания моргнул предупреждающий сигнал. Мой взгляд что-то уловил, и я вскинула руку, останавливая Люси. Изображение поступило через нейросвязь, встроенную между моим мозгом и заимствованным у капитана глазом, – изображение, недоступное моим «искусственным» приборам.
Что-то мелькнуло в туманах гипера. Полдюжины жилистых крылатых ящеров, каждый величиной с тяжелый крейсер, рвали ночные ветры ударами крыльев. Блестели зубы, хлестали хвосты.
Я выругалась.
Итак, люди, видевшие в бездне чудовищ, вовсе не были безумны. Это мы, остальные, были слепы. И мне, чтобы открыть истину, пришлось вырезать оптический нерв самой близкой своей подруги – выдернуть его из черепа, как дрожащую устрицу из раковины.
А теперь, когда я увидела врага в лицо, меня до мозга костей пробрал холод.
Я отключила двигатели и перешла в режим невидимости – тщетно. Рыла ящеров с любопытством обратились ко мне.
Они меня видели.
Я выломилась из гипера, волоча за собой клочья тумана. На пороге камбуза бранилась капитан Констанц – ее шарахнуло о стену коридора. Бронте Оконкво в рубке вцепилась в тактическую панель. Рили Эддисон спала. Нод закрепился, упираясь всеми шестью конечностями. Престона мотало по лазарету – кювета с хирургическими инструментами вывалилась у него из рук. А в каюте Люси маленькая девочка – не маленькая и не девочка – сидела по-турецки на койке и восторженно хохотала, наслаждаясь волнением и забыв об опасности.