Варвара, Людмила, Саша, Нюша и т. д. [185, 415]. Как в этот ряд «затесалась» Светлана, не вполне ясно.
Имя Светлана носила правнучка национального героя Черногории Ивана Милианова, дочь последней жены знаменитого американского архитектора Фрэнка Райта, Ольги. Детство и юность Ольга провела в Грузии, где вышла замуж и в 1916 году родила свою первую дочь, которую, «из любви к романтическим балладам Жуковского», она назвала Светланой [283, 373].
В 1923 году в Париже дочь Светлана родилась у графика, режиссера и художника-аниматора А. А. Алексеева и актрисы театра Жоржа Питоева А. А. Гриневской, которые в 1920 году эмигрировали во Францию. В 1925 году эмигрантская возлюбленная Константина Бальмонта Дагмар Шаховская родила ему дочь, которая также была названа Светланой [см.: 242, 154].
К какой-то Светлане в стихотворении «Одному ребенку», написанном в 1932 году, обращается живший тогда в Эстонии Игорь Северянин:
О, светлая моя Светлана,
Дитя с недетскою душой,
Вообрази: в лесу поляна,
Луна и лес большой, большой…
Современный знаток жизни и творчества Игоря Северянина Д. С. Прокофьев предположил, что это стихотворение адресовано вовсе не девушке, а совсем юному в те годы поэту, самому молодому члену Юрьевского цеха поэтов Юрию Дмитриевичу Шумакову [см.: 140, 275], которого в русских литературных кругах Эстонии якобы называли Светланой и считали ребенком, о чем свидетельствует окончание этого стихотворения:
Мне жизни не снести несносной,
Мешающей мне жить шутя:
Ты знаешь… Не совсем я взрослый,
А ты… ты не совсем дитя! [290, 472].
Косвенным подтверждением этой точки зрения может послужить другое стихотворение Игоря Северянина того же времени, также посвященное Ю. Д. Шумакову, где с образом героини знаменитой баллады связывается вся эпоха начала XIX века — как эпоха Жуковского:
Русские эмигранты первого поколения охотно называли Светланами своих дочерей. Получила это имя родившаяся в 1938 году дочь Николая Макшеева, выпускника I Кадетского корпуса, участника Первой мировой войны, а во время Гражданской войны — белогвардейского офицера. 14 июня 1941 года жившая в эстонском городе Йыхви семья Макшеевых (в том числе и малолетняя Светлана) была выслана в Сибирь; там в 1942 году девочка погибла. Скорее всего, родители назвали ее Светланой, считая это имя исконно русским, поскольку брат ее (ныне живущий в Томске поэт) был назван древнерусским именем Вадим[48].
Чаще всего первые носительницы имени Светлана и Светланы, рожденные в эмиграции, бывали крещены каким-либо традиционным церковным именем (причем не обязательно Фотинией или Фотиной). Так, например, автора воспоминаний о М. А. Волошине Ф. Ф. Синицыну, родившуюся в 1920 году в Коктебеле в доме ее деда-священника, крестили Фаиной (что означает «блистающая, светлая»), в то время как «в школе и дома звали только Светланой» [294, 58].
С начала XX века имя Светлана начинает медленно, но упорно пробивать себе дорогу в русский именник. После Октябрьской революции диктат святцев был поколеблен, а неверующими — полностью отвергнут. Церковь утратила контроль над антропонимической ситуацией, что породило в русском обществе небывалую дотоле имятворческую инициативу. В Советской России имя Светлана стало наконец присваиваться девочкам, так сказать, на законных основаниях: запись ребенка в загсах под этим именем (как, впрочем, и под любым другим) уже не воспрещалась. Послереволюционное время не «открыло» имя Светлана, но закрепило и «узаконило» его в качестве личного имени.
Антропонимический взрыв и его последствия
Антропонимический взрыв, который произошел в России после 1917 года, значительно увеличил количество употребительных имен за счет различного рода экзотики — иностранных, выдуманных, древнерусских и псевдодревнерусских имен [см., например: 89, 152]. Наряду с Германами, Роальдами, Коминтернами и Гертрудами (сокращение от Герой Труда) рождаются Рюрики, Русланы и Светланы. При создании имен активно использовались и аббревиатуры: Восмарт (Восьмое Марта), Эдил (Эта девочка имени Ленина), Пятвчет (Пятилетку в четыре года) и т. п., отражающие советскую идеологию. Имя служило своеобразным пропуском в новую жизнь. Конструирование искусственных имен, соответствующих времени, вовсе не является спецификой послереволюционной эпохи в нашей стране: этот процесс всегда сопутствует переходным историческим периодам.
Большинство имен, появившихся в ходе антропонимического эксперимента 1920–1930‐х годов (многие из которых носили курьезный характер), вскоре вышло из употребления, с некоторыми общество более или менее свыклось, и лишь несколько прочно закрепившихся в русском именнике стали восприниматься как вполне ординарные. Среди последних, принятых и освоенных, первое место принадлежит Светлане. В. А. Никонов пишет по этому поводу:
Из «новых» имен довоенных лет вошли в современный именник очень немногие. Некоторые оказались удачными и так привились, что теперь неощутима разнородность между латинским именем Татьяна и новым, вошедшим в послереволюционные годы именем Светлана [215, 79].
Освобождение от диктата святцев, сдерживавших имятворческую инициативу, пришлось на то время, когда баллада «Светлана» была еще «на слуху» у молодых родителей, отчего имя ее героини, наряду с десятками других, и попало в список новых имен. Соответствуя романтическим настроениям эпохи, оно импонировало молодым родителям. Однако рост общественных симпатий к имени Светлана объясняется не только памятью о балладе Жуковского, но и его несомненной благозвучностью, соответствием модели других русских женских имен на — на (Татьяна, Елена, Ирина), что придавало ему естественность и безусловно способствовало его адаптации.
Утверждение имени Светлана стимулировалось и рядом других факторов общественного характера. В условиях социалистической действительности произошло частичное, но весьма значимое переосмысление этого имени: оно получило дополнительную, «советскую», окраску, согласуясь с новой символикой слова светлый и ассоциируясь с новым спектром значений слова свет (свет коммунизма, светлый путь, светлое будущее, светлое царство социализма и пр.). Эта соотнесенность имени Светлана со словом свет, несущим в себе исключительно мощный смысловой заряд, наверняка и сыграла в его укоренении ведущую роль. Показательно, что одновременно с девочками Светланами появляются мальчики, которых называли именем Светослав (вместо Святослав) или же просто Свет; от Свет возникло и достаточно распространенное в те годы уменьшительно-ласкательное Светик [см., например: 357, 190][49]. «Световая» составляющая имени располагала к себе как молодых родителей, так и работников загсов, одобрявших и поощрявших их решение: «Какие прекрасные родители: называете ребенка таким новым, современным именем», — сказали в загсе родителям одной из Светлан, родившейся в 1928 году.
Возрастанию популярности имени Светлана способствовала и его связь с «электрической» семантикой. Связь эта, как отмечалось выше, возникла еще в дореволюционную пору, когда в 1913 году в Петербурге «Светланой» было названо акционерное общество по производству электрических ламп. Широкое внедрение в производство и быт электрической энергии буквально «электрифицировало» эпоху. В период реализации плана ГОЭЛРО (согласно провозглашенному в 1920 году ленинскому лозунгу «Коммунизм есть Советская власть плюс электрификация всей страны») эта связь все более и более закреплялась и, как ни странно, нашла себе логическое объяснение. Завод «Светлана», продолжавший существовать и активно развиваться после революции, производил световые лампы накаливания, откуда возникла вошедшая в употребление аббревиатура свет-ла-на, буквально повторяющая имя Светлана. Светланой стали называть электрическую лампочку, и это словоупотребление одно время было не менее распространенным, чем пресловутая «лампочка Ильича». Видимо, по той же причине название «Светлана» получил и совхоз, основанный вблизи строившейся в 1921–1926 годах Волховской гидроэлектростанции. Аббревиатура светлана просуществовала недолго и в настоящее время, кажется, совершенно забыта. Но еще в 1930‐е годы она иногда использовалась. Вспомним хотя бы пастернаковскую строфу из стихотворения 1931 года:
И вот года строительного плана,
И вновь зима, и вот четвертый год.
Две женщины, как отблеск ламп Светлана,
Горят и светят средь его тягот [233, 413].
(То есть средь «тягот» четвертого года пятилетки. Здесь, благодаря сравнительному обороту, женщины получают не только отблеск ламп, но и отблеск имени, тем самым как бы становясь Светланами.)
Приведу и другой, гораздо менее известный пример. Вышедший в 1934 году сборник рассказов, сочиненных пионерами литературного кружка «База курносых» (его деятельность поддерживал Горький), включает в себя очерк юного автора Гали Кожевиной, в котором пионеры подписывают с отцом одного из ребят трудовое обязательство. При изображении этого эпизода электрическая лампочка несколько раз названа «Светланой»: