123–245].
Работая с материалами 1930‐х годов, я встретилась со Светой лишь однажды: Гайдар, употребляя самые разнообразные варианты имени Светлана (в том числе и выдуманные им самим), называл иногда дочку А. Я. Трофимовой Светой и Светкой: «Вчера в лесу я, Нюрка, Талка и Светка нарвали огромные охапки цветов», — записывает он летом 1933 года [76, IV, 536], а на датируемом 1934 годом рисунке Гайдара — кудрявая девчонка в костюме амазонки, и под рисунком текст: «Это Света на коне / В гости ехала ко мне»[74].
Окончательное усвоение имени Светлана как личного имени я связываю с широким распространением сокращенного и бытового его варианта Света, породившего уничижительное и фамильярное Светка, что прочно закрепляется в языке только в послевоенные годы[75].
До начала 1930‐х годов имя Светлана встречается по преимуществу в семьях советской интеллигенции, после чего мало-помалу оно начинает завоевывать рабочую среду, практически не касаясь деревни. И все же в эти годы, когда самыми частыми женскими именами были Анна, Валентина, Галина, Мария, Нина и Тамара [см.: 318, 57], Светлана еще не входит даже в первую тридцатку самых употребительных женских имен [см.: 363, 39].
Между тем число рожденных Светлан в 1930‐е годы неуклонно растет. Приведу ряд статистических данных. Если с 1900 по 1916 год в Москве не было зарегистрировано ни одной Светланы[76], если в период с 1917 по 1924 год на тысячу рожденных в столице девочек приходилось всего две Светланы — то в промежутке с 1925 по 1936 год на ту же тысячу их было уже девять. А к концу 1930‐х годов все ускоряющийся процесс популяризации этого имени привел к тому, что оно стало восприниматься в русле обычных русских женских имен, ничем не отличающихся от традиционных. «Само имя действительно в то время уже стало вполне обычным, и вокруг меня было немало Светлан, и ровесников, и чуть старше», — написала мне информантка — москвичка 1937 года рождения. Та же информантка, мотивируя выбор родителями своего имени, пишет: «Видимо, поддались моде. Хотели назвать Валерией». (Имя Валерия, кстати, и особенно мужской его эквивалент — Валерий с середины 1930‐х годов также было именем далеко не нейтральным — его употребление заметно активизировалось благодаря Валерию Чкалову, который пользовался в те годы исключительной известностью и всенародной любовью: Чкалова знали все.)
К концу 1930‐х годов имя Светлана превращается в одно из самых «перспективных», оставаясь, правда, все еще не столь частым и по преимуществу городским именем (в это время на тысячу рожденных в Москве девочек приходилось 22 Светланы) [см.: 359, 84–91; 360, 272]. По словам С. М. Толстой, «выбор имени определяется <…> семантикой и мифопоэтическими коннотациями самого антропонима» [328, 410]. Соответственно и распространению имени Светлана способствовал целый ряд обстоятельств. Это, прежде всего, память о балладе Жуковского (в кругах людей, не утративших связь с дореволюционной культурой; среди родителей Светлан, например, было немало учителей русского языка и литературы). Это и отчетливо ощущаемый отсвет имени дочери Сталина, в сильной мере стимулировавший рост частотности имени. Это и семантика слов свет и светлый, приобретших «советские» коннотации, и, наконец, не угасающее в обществе стремление к обновлению, «освежению» именника, обогащению его хорошими именами, каким и считалось в те годы имя Светлана.
Не удивительно поэтому, что молодые родители предвоенного времени так охотно называли Светланами своих дочерей — в знак светлости зарожденной ими жизни. Сама атмосфера той драматичной, но вместе с тем полной энтузиазма эпохи способствовала возрастанию расположения общества к имени Светлана, предопределив его будущий расцвет. Это было поколение романтически настроенных девушек и юношей, многим из которых суждено было погибнуть в годы грядущей войны. Писательница Р. Д. Орлова вспоминает:
Когда родилась наша дочь Светлана, в январе 1940 года уходил на фронт лыжный батальон ИФЛИ. Леня[77] позвонил снизу в родильном доме <…> и упавшим голосом сообщил, что его не взяли, взяли только хороших лыжников. Торопился, боялся, что не успеет. Успел. <…> В стихах, посвященных еще не рожденной дочери (мы оба почему-то непоколебимо были уверены, что будет дочь), он писал:
Мы Светланой тебя назовем
И выпустим в мир.
Ты прими этот мир
Как подарок от нас.
И по детской привычке
Смотреть, что внутри,
Открой
И посмотри [223, 62].
Оба они, и Раиса Орлова, и Леонид Шершер, были тогда студентами Института философии, литературы и истории (знаменитого ИФЛИ). Призванный в армию в том же 1940 году, Леонид Шершер стал участником Отечественной войны и погиб 30 августа 1942 года, когда его дочери Светлане было два года [см.: 302, 595].
О другой маленькой Светлане, родившейся перед самой войной, пишет на фронте стихотворение ее отец Владимир Чугунов, сибиряк и сын железнодорожного врача:
Я друзей обманывать не стану,
Сердце не грубеет на войне:
Часто дочь трехлетняя Светлана
Мысленно является ко мне.
Теплая и нежная ручонка
Норовит схватиться за рукав.
Что скажу я в этот миг, ребенка
На коленях нежно приласкав? [352, 591–592].
Лейтенант Чугунов, командовавший стрелковым взводом, погиб в атаке 5 июня 1943 года на Курской дуге. Незадолго до своей гибели, 9 мая 1943 года, он писал жене: «Хотел бы я сейчас посмотреть на Светлану. Если есть карточка — пошли, а то, чего доброго, и не увижу больше…» [302, 583]. Так больше и не увидел.
Погиб на войне отец еще одной Светланы, родившейся в 1936 году, в будущем — известной актрисы, кинорежиссера и сценариста Светланы Дружининой.
Предвоенным поколением родителей имя Светлана ощущалось как имя, впитавшее в себя романтику нового времени. В надежде на светлое и прекрасное будущее, которое, как казалось, ожидало их новорожденных детей, молодые мамы и папы называли дочерей Светланами.
Глава IIIСветланы, Светы и Светки послевоенного времени
Девушки великого долга
«И почему это все Гали — беленькие, а чуть Светлана — черная, как галчонок?» — этими словами начинается повесть детской писательницы Нины Михайловны Артюховой «Светлана», которую с увлечением читали и перечитывали многие девочки моего поколения. Первые ее главы были напечатаны в 1954 году в журнале «Пионер», продолжение появилось в журнале «Юность», основанном в 1955 году, и в том же году она вышла в Детгизе отдельным изданием, сразу же завоевав любовь советских школьниц. Именно эта повесть Артюховой открывает в послевоенной литературе для детей и юношества череду произведений о Светланах — положительных героинях военного и послевоенного времени.
В 1944 году героине повести Артюховой Светлане Соколовой было тринадцать лет. «Я родилась в 1931 году, — говорит девочка, вступая в пионеры. — В 1938 году я поступила в школу. Когда мне исполнилось десять лет, началась война…» Значит, Светланой она была названа на первой волне освоения этого имени, в то время оно только начало входить в моду в среде тогдашней советской интеллигенции, к которой и принадлежали родители девочки: мать ее была учительницей, а отец — офицером, служившим перед войной на западных границах СССР. Отец погиб в первые дни войны; вскоре фашисты расстреляли и мать, оказавшуюся вместе с дочерью на оккупированной немцами территории. Чудом спасшуюся девочку приютила у себя местная крестьянка. После освобождения деревни советскими войсками Светлану в сопровождении молодого лейтенанта Кости Лебедева отправляют в подмосковный детский дом, где она живет до окончания семилетки, а затем поступает в педагогический техникум. Ее взаимоотношениям с ученицами и учителями в школе, с воспитателями и друзьями в детском доме, ее духовному росту и зарождающейся любви к Косте и посвящена эта повесть.
Светлане Соколовой суждено было стать первой «положительной» Светланой послевоенной подростковой литературы. На протяжении всего текста автор стремится к созданию идеализированного образа юной героини. Она несомненно предназначена была служить примером и образцом для подражания другим девочкам — ее ровесницам. Выбранное автором для героини имя гармонично сочетается с ее характером, отражая его и сливаясь с ним. В авторской речи девочка зовется только Светланой (как это было принято в предвоенные и военные годы); так же обращается к ней и большинство окружающих. Близкие ей люди — воспитательницы детского дома, мать Кости ласково зовут ее Светланочкой, сам Костя обращается к ней Светланка или Светик.
Эмоциональная и содержательная наполненность имени Светлана неоднократно обыгрывается в тексте. В самом его начале спасший Светлану капитан Шульгин, как уже упоминалось, отмечает несоответствие внешности черноволосой девочки ее «светлому» имени, и позже, через много лет после окончания войны, Шульгин говорит ей: «А знаешь, Светлана, хоть ты и черненькая — чернее нельзя, а правильно все-таки тебя Светланой назвали: подходящее имя». Подходящее — потому, что Светлана — светлая: она чиста и ясна духом, она является носительницей лучших человеческих качеств. Имя героини, таким образом, становится важнейшим средством создания художественного образа[78].
В те же годы, когда Н. М. Артюхова работала над «Светланой», ленинградский прозаик и драматург Г. И. Матвеев писал повесть «Семнадцатилетние», вышедшую в Ленинграде в 1954 году. Эта книга также памятна многим юным читателям 1950–1960‐х годов, причем не только своим содержанием, насыщенным драматическими событиями из школьной жизни, но и необычной для тогдашних подростковых книг толщиной и (как правило) затрепанностью экземпляров. Помнится, что на потертой обложке первого издания «Семнадцатилетних» были изображены несущиеся на коньках юноша в бескозырке и девушка в свитере, короткой юбочке и столь характерной для начала 1950‐х годов вязаной шапочке с ушками; ленты бескозырки вьются на ветру. Подобно «Светлане» Артюховой, повесть Матвеева вызывала интерес читательниц еще и тем, что в ней писалось «про любовь» и текст содержал даже «любовную интригу», а это в пятидесятые годы в литературе для подростков было большой редкостью.