Светкой. Она говорит Светлане: «Ты — ничто. Ты глупая и бездарная красотка». Светкой называют ее и приходящие к ней мужики. Сама о себе героиня думает как о Свете, а в авторской речи фигурирует как Светлана: «Светлане хватило двадцати секунд, чтобы оценить его в долларовом эквиваленте». Героиня наделена типичной для образа певички внешностью и речью, включающей в себя грубую и вульгарную лексику («Так что ты вообще заткнись»), столь активно вошедшее в 1990‐е годы условно-предположительное как бы («Тебе легко говорить <…>. У тебя как бы все есть…») и пр. [см.: 186].
Светкой называет Маринина второстепенную героиню еще одного своего романа — «Тот, кто знает» (2002). Эта Светка — девушка из неблагополучной семьи. Она красавица с «длинными белокурыми волосами», завитыми в локоны, «свободно падающими на плечи», а «голубизна ее глаз умело подчеркнута тенями и тушью». Соблазнив без памяти влюбленного в нее студента, Светка, однако, вскоре осознает, что не достигнет с ним высокого положения в обществе, и оставляет его. В результате у героя складывается отнюдь не лестное отношение к женщинам: «Опыта со Светкой ему более чем достаточно»; «Светка преподнесла ему горький урок, болезненный, но полезный» [см.: 187].
Использует Маринина имя Светка и в других своих произведениях, в том числе в романе «Фантом памяти» (2002), где оно дано писательской дочке. Сам писатель, от лица которого ведется повествование, относится к дочери весьма иронично и всегда думает о ней только как о Светке:
Светка ворвалась в палату как ураган <…>, появление дочери оказалось для меня сродни карнавалу — так много красок и блесток было на ее одежде и на ней самой.
Придя в больницу к отцу, попавшему в автомобильную аварию, вследствие чего он временно утратил память, Светка не находит для него слов сочувствия и ободрения. Напротив, зная, что отец после аварии страдает амнезией, она всячески стремится извлечь из этого выгоду, придумав историю, будто отец обещал дать ей деньги «на раскрутку» ее любовника-певца [см.: 188].
Устойчивость сложившегося образа Светы/Светки подтверждает и проходной эпизод из детективного романа Полины Дашковой «Эфирное время» (2000). Двадцатилетние подружки болтают по телефону: одну из них только что бросил муж, другая подозревает, что муж ей изменяет, на что ей намекает первая. И первая вдруг говорит: «Слушай, я тут Светку Берестневу встретила, она знаешь, где теперь работает? В „Арлекино“. Представляешь, танцует стриптиз». Вторая отвечает: «Серьезно? У нее же ноги короткие!» «Вяло и зло обсудили фигуру Светки Берестневой…» [105, 28–29][108]. Здесь Светка — совершенно эпизодическое лицо, больше ни разу не упоминающееся. Но думается, что писательница неслучайно выбирает это имя для девушки, которая танцует в ресторане стриптиз.
В повести одной из самых известных молодых писательниц Ирины Денежкиной «Дай мне! (Song for Lovers)» (2004) воссоздается «тусовочная» жизнь компании подростков. Девочки в основном наделены именами, самыми распространенными и привычными для поколения самой Денежкиной, родившейся в начале 1980‐х годов: Машка, Юлька, Наська. Среди них — семнадцатилетняя Светка Рябова, образ которой не составляет исключения в череде других героинь — носительниц этого имени. Светка Рябова показана как общедоступная девочка-подросток. Когда после «сейшн» «парней спрашивали, кто такая Света Рябова, они перлись и оттягивали языком щеку», потому что «Светка напилась, и ее все парни попользовали. Она сама хотела. Ну и пофиг…» [цит. по: 106]. Для Денежкиной, принадлежащей к поколению своих героев, смысловая доминанта имени Светка, судя по всему, очевидна, и не удивительно, что именно этой героине писательница дает непрезентабельную фамилию — Рябова.
Однако, в отличие от Свет и Светок, о которых говорилось ранее, Светка Рябова, плачущая из‐за пренебрежительного отношения к ней сверстников, вызывает у читателя жалость и сочувствие. Испытывает читатель жалость и к четырнадцатилетней Светке из автобиографической повести Эдуарда Лимонова «Подросток Савенко» (1983). Эту Светку, дочку проститутки, в которую страстно влюблен пятнадцатилетний Эди-бэби, «два года назад еще <…> трахнул один из отцовских друзей», после чего она стала спать со всеми без разбору [175, 368][109]. Нетрудно заметить, что в двух последних примерах мы имеем дело с модификацией образа. Легкодоступность такой Светки делает ее если и не в полной мере жертвой, то по крайней мере существом, способным вызвать сочувствие и даже сострадание.
Присутствие Светы/Светки, кажется, становится обыденностью любой «тусовки»:
Нормальный Славик
<…>
Нормальные девки,
Нормальная Светка, —
замечает Владимир Сорокин [310, 80], в то время как Олег Григорьев пишет:
Пришла в воскресенье Светка:
Скинула мокрую тогу
И села на табуретку,
Ногу задрав на ногу [98, 152].
А Евгений Лесин в стихотворении «Инсталляция» из сборника иронических стихов «Записки из похмелья» восклицает:
Всё на свете! Всех на свете!
Я один хочу на свете,
И тем более на Свете,
И тем более при свете,
И тем более хочу… [171, 15].
Шаржирует этот имя-образ и Генрих Тумаринсон в стихотворении «Хорошо на свете жить»:
Всю ночь
Сергей провел на Свете
И слез со Светы
На рассвете.
Они набаловались
Всласть,
Чтоб в книгу Гиннесса
Попасть [336, 141].
Известно, что в стихах имена собственные играют важную фонетическую роль. Так и в случае со Светой в цитируемых выше текстах (особенно в последнем) многое поддерживается звуковой инструментовкой (всю-Сергей-Свете-слез-со-Светы-рассвете-набаловались-всласть-Гиннесса-попасть), а также столь удачной для имени Света омонимической рифмой Свете — свете (или Света — света), которая использовалась многократно, эксплуатируясь на все лады. Возможно, фонетическая и смысловая составляющая сыграла если не определяющую, то существенную роль в создании этого имени-образа, что породило однотипные анекдоты, фигурантками которых являются Светы/Светки:
Лампа горела, но света не давала. Штирлиц потушил лампу, и Света дала.
Чукча возвращается с охоты домой, открывает дверь и спрашивает у жены: «Жена, можно я буду спать со светом?» — «Можно», — отвечает жена. «Света, заходи, однако», — говорит чукча.
И все же омонимичностью рифмы и звуковыми совпадениями дело явно не ограничивается. Если название песни Армена Григоряна «Конец, Света!» (2006) и шутка «Соловей скачет со Светки на Светку» могут послужить примерами языковой игры, то появление афоризма «Светка она и в Африке Светка» уж никак нельзя объяснить фонетическими причинами. То же можно сказать и о неслучайном, на мой взгляд, появлении имени Светка в анекдоте о Вовочке:
Вовочка сидит на уроке и думает: «Курить, что ли, бросить?.. Пить, что ли, бросить?.. С наркотой, что ли, завязать?.. Светку, что ли, из седьмого „А“ трахнуть?..» Подходит учительница, спрашивает:
— Вовочка, сколько будет дважды два?
— Четыре, крошка. Мне бы твои проблемы.
Здесь Светка из седьмого «А» несомненно выступает как уже знакомый нам образ легкодоступной девочки. Тот же образ можно встретить в рекламных роликах последних лет. В телерекламе, например, мебельного «Центра Грейт» (2005) озвучена такая фраза: «Свете нравится Артур, и ей вообще все нравятся». Приведу несколько показательных, на мой взгляд, цитат из интернета: «Светка сама себе реклама»; «А Светка так у нас вообще спит с руководством!»; «Кто-то ищет девушку Светку, чтобы распить с ней „бутылёк“ и оторваться…»
В одном из стихотворений Ивана Шейко (1998) из сборника «Нюхая губы Даши» образ Светы предстает в несколько завуалированном виде. И все же контекст, как кажется, дает возможность читателю предположить, какого рода Свету собирается навестить герой перед уходом в армию:
Он спросил: «Почему?»
Я ответила — как-то невнятно.
Брови выпустил,
Кончики пальцев напряг.
— Передай мне спагетти, —
И выпал на спинку дивана.
«Перед армией — к Свете», —
Зачем-то услышала я [367, 22].
Полный вариант имени Светлана бывает обычно мотивирован потребностями стиля. Так, например, в романе Полины Дашковой «Легкие шаги безумия» (1998) «автор и исполнитель лирических, ностальгических и блатных песен» поет в ресторане «любимый шлягер вора в законе Дроздова», в котором герой, получивший срок, обращается к девушке по имени Светлана:
Печаль моя последняя, молчи!
Прощай, зеленоглазая Светлана.
А мне в сизо, в лефортовской ночи
Уже мигают звезды Магадана [103а, 35].
В подлинных блатных песнях (исключительно, кстати, интересных с антропонимической точки зрения) имя Светлана мне ни разу не встречалось (может быть — пока). Полная его форма, в сочетании с эпитетом «зеленоглазая», могла появиться только в шлягере с подчеркнуто романтической тональностью и «высокой» лиричностью (печаль, звезды, ночь).
Со Светланой, а не Светкой встречаемся мы и в стихотворении поэта-постмодерниста Евгения Мякишева (1992?), где рассказывается о том, как «большой, угрюмый и голодный поэт» ночью брел по городу и вдруг, оглянувшись, увидел, что