На востоке небо было спокойное, прозрачно-синее, там медленно вставала луна, такая же большая и круглая, как солнце.
И казалось, что поезд убегает от тревожного зарева войны и торопится навстречу спокойной луне, в мирную жизнь…
В вагоне темнело, соседи дремали, кто сидя, кто лёжа.
— Ложилась бы ты, — сказал Костя.
Светлана зевнула и спросила:
— А вы?
— Я здесь посижу.
Она стала устраиваться, подложила вместо подушки под голову узелок.
— Где шинель твоя? — спросил Костя. — Накройся. Ночью холодно будет.
— Какая шинель?
— Которую тебе Федя дал.
— Так она же в машине осталась.
— Эх, ты! — с досадой сказал Костя. — И я, дурак, плохой нянькой оказался.
— Я же не знала, что мне её насовсем дали, — оправдывалась девочка, — не могла же я взять… казённое имущество!
— Ладно уж, спи! — Костя накрыл её своей шинелью и опять сел в угол.
— Что вы, зачем? Вам холодно будет.
— Не будет холодно. Спи.
— Нет, будет! Не возьму ни за что! У меня кофточка тёплая.
Она села и отодвинула шинель.
— Вот что, Светлана, — сказал Костя. — Хватит тебе своевольничать. Говорят, так надо слушаться. «Кофточка тёплая»! Без единой пуговицы! Нужно же было так откромсать неаккуратно, прямо с мясом!
— Вы знаете, почему я их отрезала!
Она легла, повернувшись лицом к стене.
Костя молча закрыл её шинелью до самого подбородка. Светлана молча отбросила шинель.
— Лежи смирно, кому говорят! — прикрикнул Костя. — Нянчиться с тобой!
На этот раз Светлана исчезла вся, с головой, и под шинелью стало совсем тихо. Потом послышалось приглушённое всхлипывание и начал вздрагивать левый погон, который пришёлся сверху.
Сержант кашлянул на своей полке. Костя поднял голову и встретил его неодобрительный взгляд. С независимым видом Костя закурил и вышел в коридор. Он вернулся очень быстро, не докурив папиросы.
Сержант молчал и деликатно смотрел в потолок. Костя присел на скамейку. Левый погон продолжал потихоньку вздрагивать. Костя положил на него руку и сказал:
— Ну, перестань, не обижайся на меня, Светлана!
Светлана всхлипнула, судорожно и громко.
— Ну-ну! — Костя просунул руку под шинель, нашёл и погладил горячую мокрую щёку.
— Честное слово, нечаянно вышло! Не сердись… Не сердишься?
Маленькая рука нашла его руку и ответила лёгким пожатием: «Нет!»
— Будешь спать, да? — спросил Костя.
Рука ответила: «Да, буду спать, вот доплачу ещё немножко и буду спать».
Светлана действительно очень быстро заснула.
Заснул и сержант, после того как Костя решительно отказался воспользоваться его шинелью и верхней полкой.
А для Кости это была очень длинная и очень беспокойная ночь. В особенности холодно стало перед рассветом. Костя то сидел, поджав под себя ноги, то выходил в коридор и шагал от окна к окну. Впрочем, в коридоре казалось ещё холоднее — от лунного света.
Костя старался думать о Москве, о скорой встрече, но рука болела так, что даже думать мешала.
К утру трава за окном стала серебряной, а картофельная ботва на полях почернела и съёжилась.
Косте иногда казалось, что он засыпает, он даже начал видеть сны.
Поезд подходил к Московскому вокзалу; мама и Надя встречали его и радостно говорили: «Костя! Костя!». И почему-то ещё мужским голосом: «Товарищ младший лейтенант!».
Костя открыл глаза. Поезд стоял. Светлана теребила его за плечо.
— Костя, идите, только сейчас же, как можно быстрее идите на станцию! Больница совсем рядом — вот она, отсюда видно! Там очень хорошая докторша. Василий Кузьмич ей всё рассказал про вас, что вы не хотите, чтобы вас в госпиталь. Она сказала: «Пускай приходит, я его не съем!».
Костя спросил:
— Какой Василий Кузьмич?
Ах, да! Сержант с верхней полки… Уже подружиться успели!..
— Спасибо, товарищ сержант, только как же я пойду? Тогда пойдём вместе, Светлана, и возьмём вещи, ведь поезд…
Сержант сказал:
— Здесь долго будем стоять — часа два.
Светлана перебила:
— Василию Кузьмичу сам начальник станции сказал. А докторша говорит, что у вас, должно быть, остался осколок в руке и может начаться нагноение. Она говорит, что это опасно!
Костя встал, сержант накинул ему шинель на плечи.
— Оденьтесь, мороз был утром. Вот этот белый дом, вторая дверь. Видите?
Костя только сейчас заметил, что на Светлане надет женский ватник, в котором она совсем утонула, как в шубе.
— Откуда это у тебя?
— Докторша дала. Она очень хорошая.
— Ты говорила, Василий Кузьмич к ней ходил?
— А мы вместе.
Костя вернулся нескоро и, улыбаясь, протянул Светлане руку, ладонью кверху:
— Вот. Посмотри. На память мне дала. Правда, что хорошая докторша!
На ладони лежал крошечный зазубренный кусочек металла. Светлана осторожно взяла его, лицо её было очень серьёзно.
— Такой маленький, а как больно от него было! Костя, как, по-вашему, кончится когда-нибудь война?
V
Костя спал. Он отсыпался за обе эти бессонные ночи и за много других бессонных ночей. Спал то сидя, то лёжа. Просыпаясь, удивлённо повторял слова соседа-сержанта: «Сколько может человек спать?!» — и сейчас же засыпал ещё крепче. Окончательно проснулся Костя, когда кто-то громко сказал в коридоре: «Через два часа Москва!»
Светлана, аккуратно причёсанная, с подвёрнутыми рукавами нового ватника, наглухо зашивала свою кофточку без пуговиц, превращая её в джемпер.
Сержант, услышав, что Светлану нужно устраивать в детский дом, сказал:
— Эх, знаю я один детский дом в Москве! Товарища моего ребятишки там живут. Заведующая уж больно хороша!.. Какие письма отцу на фронт писала! Вот бы тебя, Светлана, туда устроить!
Костя спросил:
— А вы адрес знаете?
— Как же, знаю, конечно, сколько раз на конвертах видел… Какой же адрес-то?
Он посмотрел в потолок и задумался:
— Сейчас вспомню, товарищ младший лейтенант… Директора Натальей Николаевной зовут… Душа человек!
Вечером того же дня директор детского дома Наталья Николаевна сидела у себя в кабинете с книгой в руках. Неожиданный поздний звонок. Она прислушалась. В дверь постучала дежурная няня:
— Наталья Николаевна, вас какой-то военный спрашивает… молоденький совсем… с девочкой.
Наталья Николаевна вышла в переднюю и увидела лейтенанта с подвязанной рукой и черноглазую девочку в ватнике. Костя, козырнув, почтительно сказал:
— Разрешите обратиться, товарищ директор!
— Пожалуйста.
К ней совсем не подходило официальное слово «директор». Серебряные волосы, белый пушистый платок, накинутый на плечи. Спокойное, внимательное лицо. Она казалась бабушкой в большом и тихом доме, странно тихом, потому что ведь это был детский дом. Но дети набегались днём и теперь спят, а бабушка охраняет их сон.
— Зайдите сюда, — движением руки она приглашала Костю зайти в кабинет. — А вы, Тоня…
В передней было несколько стульев. Няня ласково наклонилась к Светлане:
— Садись, милок. Тебя как зовут?
Войдя в кабинет, Костя хотел прикрыть за собой дверь, но вдруг почувствовал, что дверь сопротивляется и не даёт себя закрыть.
Светлана стояла у него за спиной и даже за косяк ухватилась, всем своим видом показывая: «Вы не будете говорить обо мне без меня!».
Костя был обескуражен таким явным неповиновением. Но не только резкие, а даже обыкновенные строгие слова сейчас, при расставании, были невозможны.
Наталья Николаевна сказала: «Я вас слушаю», — с таким спокойствием, как будто не было вовсе упрямой девчонки около двери.
После первых же коротких фраз Костя почувствовал, что Наталья Николаевна знает уже о Светлане, а может быть, и о нём самом гораздо больше, чем он мог бы ей рассказать. В её глазах мелькнуло сожаление.
— Вы прямо с вокзала?
— Нет, я заходил ещё в наркомат, потом мы искали долго…
— Видите ли, товарищ лейтенант, жалко, что вы не оставили девочку на вокзале, в детской комнате. Её бы направили в приёмник, а оттуда ей дали бы путёвку… Дело в том, что мы не имеем права сами, помимо гороно, принимать ребят. В приёмнике они проходят врачебный осмотр, оттуда их посылают в детские дома, в зависимости от возраста, состояния здоровья…
Костя и сам понимал, каким ребячеством было с его стороны понадеяться на случайный адрес, данный случайным дорожным спутником.
Он нерешительно посмотрел на директора.
— Как же теперь быть?
Наталья Николаевна спросила:
— Вы говорите, ваша семья за городом живёт? Так что вам сейчас на вокзал нужно?
— Да, на вокзал.
Костя подумал, что ведь на каждом вокзале есть детская комната… И вдруг ему вспомнились слова капитана:
«Костя, будь другом, устрой её в детский дом!»
— Нет! — сказал он, как бы возражая самому себе. — Я хочу знать, куда она попадёт. Где этот… как его, приёмник?
— Довольно далеко, на двух трамваях ехать… боюсь, вы застрянете, не поспеете на поезд.
— Что ж делать, переночую в Москве. Пойдём, Светлана.
Наталья Николаевна посмотрела на костину забинтованную руку, потом встретилась глазами с девочкой.
— Светлана, сколько тебе лет?
— Тринадцать.
— Тринадцать? — удивлённо переспросила Наталья Николаевна. — Я думала гораздо меньше… Тебе хочется у нас остаться, да?
Светлана ничего не ответила.
— Поезжайте, товарищ лейтенант. Девочка останется здесь.
— Но вы же говорили…
— Ничего. Сегодня переночует у меня в кабинете. Тоня, — она повернулась к девушке, открывшей им дверь, — будьте добры, затопите ванную.
— Спасибо вам! — горячо сказал Костя.
Он дал ей свой адрес — домашний и номер полевой почты.
— Ну, Светлана…
И тут случилось неожиданное. Когда Костя, радуясь, что всё наконец так хорошо уладилось, подошёл к девочке попрощаться, Светлана метнулась к нему, прижалась лицом к его шинели и зарыдала отчаянно, в голос. Невозможно было разжать цепкое кольцо маленьких рук. Костя повернулся к Наталье Николаевне, молчаливо взывая о помощи.