Намерения прекратить есть у Мэриголд вроде не было. К концу апреля она не могла ни скрестить ноги, ни застегнуть туфли. Глаза, нос и рот стали едва заметными точечками среди вздымающейся плоти, а плечи – похожими на толстые красноватые сардельки. По воскресеньям никто уже не видел Мэриголд на ее привычном месте, держащей в ручках в белых перчатках Библию в красном кожаном переплете. Все свои дни она проводила в постели, уютно устроившись на подушке с горой macarons и закидывая их по одному в свой ненасытный рот. Соседи забеспокоились.
Настал день, когда в доме Мэриголд по поднятой соседями тревоге появилась сестра Айрис Сорроуз, которая, взглянув на раздутую фигуру, с трудом сдержалась, чтобы не вскрикнуть. Она позвонила сыну и настоятельно попросила его приехать и некоторое время пожить с теткой.
– Не беспокойся, дорогуша, – сказала она, потрепав Мэриголд по пухлой руке. – Кто-кто, а Натаниэль все наладит. – С этими словами она пошла сделать чаю, лишь бы не глядеть на Мэриголд.
Айрис не сомневалась, что если кто-то и может помочь сестре, то только ее сын, в высшей степени добродетельный молодой человек. Услышав от Натаниэля, тогда еще ребенка, простое «здрасьте», соседи выбалтывали давние тайные грехи или отдавали новую одежду в местный приют для бездомных. Лишь увидев, как он с мамой переходит улицу, мужчины-прелюбодеи давали обет безбрачия, а заядлые охотники переходили на исключительно вегетарианскую пищу.
Айрис Сорроуз и ее сын жили в разрушенной части Сиэтла, вдали от великолепной католической церкви на Пайонир-сквер. Так что по воскресеньям Айрис приходилось готовить с собой сэндвичи и пускаться с маленьким Натаниэлем в длинный путь до собора Сент-Джеймс. Они съедали сэндвичи, сидя на ступенях перед входом, а потом шли на полуденную мессу. Айрис не была католичкой, да и латыни, на которой декламировали во время службы, она не знала. Но утверждала, что сполна наслаждается духом святого места.
Она лгала.
Айрис ходила в католическую церковь не для того, чтобы поставить свечку за близких, и не для того, чтобы преклонить колени для молитвы, а только чтобы постоять в уголке возле статуи Девы Марии. Айрис чувствовала глубокое родство с ее скорбной красотой: слезы на глазах, раскрытые ладони, голубоватые складки на юбке. Она вглядывалась в лицо Марии, Божьей Матери, ища сходства со своим отражением в зеркале, которое видела каждый день, и постепенно убеждала себя, что и ее дитя родилось от бессеменного зачатия от Святого Духа, а не в результате путаной страсти и грехопадения с пожилым женатым другом семьи.
Айрис крестила сына в пять лет. Натаниэль тогда принял святую воду за слезы матери. Мальчик рос, и с ним росла вера Айрис в то, что сын – одного поля ягода со святым Антонием Падуанским[47]. Она приложила все силы, чтобы тот получил самое хорошее католическое образование, и записывала в блокнот все чудеса, что происходили в его присутствии, – на тот случай, если сына причислят к лику святых.
К двадцати девяти годам Натаниэлю Сорроузу отказали три семинарии. Он по-прежнему жил с матерью, днем и ночью читая священную книгу, дабы подготовиться к праведной работе, которая, по глубокому убеждению матери, была его призванием. По вечерам он позволял себе делать часовой перерыв, который проводил в местном пабе за тарелкой супа и горсткой сухариков.
Надо заметить, взрослый Натаниэль красивым не был. Тем не менее что-то в нем определенно привлекало. Молоденькие студентки близлежащего колледжа для лиц обоего пола подсаживались к нему за стол не с теми намерениями, которые движут ими при знакомстве с юношами, подходящими в мужья, а скорее, с решительностью ловкого работника ранчо перед обкаткой своего первого скакуна. Но за одним столом с Натаниэлем они надолго не оставались. Будь то любой другой молодой человек, они бы дали ему номера своих телефонов. Однако вместо этого девушки, вернувшись в общежитие, выбрасывали спрятанные в шкафах противозачаточные таблетки и шли звонить с общего телефонного в аппарата в коридоре своим бабушкам.
Прибыв в тетушкин дом в Вершинном переулке с поместившимися в один чемоданчик пожитками, Натаниэль, по мнению многих, являл собою человека, чьи руки никогда не касались гениталий, чтобы направить струю в унитаз, чей взгляд никогда не опускался за ворот блузки кассирши, пока та отсчитывала сдачу, чей гнев не брал над ним верх у светофора и чьи желания никогда не превосходили того, что ему дано.
Прибыв в дом у подножия холма в Вершинном переулке, Натаниэль Сорроуз вылез из такси и оглядел тихий квартал. Что же он заметил, этот добродетельный с виду мужчина? За выжженным кустом сирени в соседнем дворе он разглядел пару белых с коричневым крапчатых крыльев.
И в это мгновение в нем шевельнулось совершенно новое, ранее неизведанное чувство.
Глава тринадцатая
Если бы мама вела учет причинам, по которым держала меня взаперти в доме на холме, листок с этим списком протянулся бы по всей длине Вершинного переулка и ушел бы в воды залива Пьюджет. Морские обитатели задохнулись бы. Или он бы развевался на ветру, как сигнализирующий капитуляцию гигантский белый флаг над нашим домом с его вдовьей дорожкой. Проще сказать, что мама очень переживала. О том, как отреагируют соседи. Надломлюсь ли я под их пренебрежительными взглядами, от их жестокой нетерпимости? Она переживала из-за того, что я могу быть такой же, как другие девочки-подростки: мягкосердечной и уязвимой. Она переживала, как бы я не оказалась больше мифом и призраком, чем существом из плоти и крови. Она переживала за мой уровень кальция, уровень белка и уровень начитанности. Она переживала, что не сможет защитить меня от всего того, что причинило боль ей самой: от потерь и страха, от страданий и любви.
В особенности от любви.
Той весной, когда перестали идти дожди, бὀльшую часть дня мы с Кардиген валялись на жухлой траве во дворе и делали вид, что занимаемся, в то время как Кардиген развлекала меня рассказами о своем новом ухажере.
В свои юные пятнадцать лет моя лучшая подруга, мисс Кардиген Купер, была отлично осведомлена о сложностях физической любви. Джеремайя Флэннери, тот мальчишка, что когда-то ботинком раздавил крыло птицы, был ее последним объектом.
– Бедняга по пятам за мной ходит. – Кардиген фыркнула. – Видела бы ты, как он на меня смотрит. Приходится буквально вытирать ему слюнявый подбородок и только потом целовать. Это так трогательно. – Она лукаво улыбнулась. – Обожаю.
Я засмеялась, а потом попыталась разобраться в беспорядочных конспектах Кардиген по алгебре.
Мама переживала и за мое образование. Она строила мое домашнее обучение на основе небрежных записей Кардиген.
– Это пять или три? – спросила я.
– Понятия не имею. По-моему, похоже на «Р». – Кардиген выгнула спину, как кошка, и вскинула руку к глазам, заслоняя их от солнца. Я закатила глаза. Шел конец апреля, и до годовых экзаменов оставалось совсем немного, но Кардиген, кажется, была вполне довольна своей средней оценкой «удовлетворительно».
Мама стояла на переднем крыльце и мыла окна, методично выводя мыльные круги, как вдруг из-за угла вылетел Генри и закричал:
– Пинна бо-бо! Пинна бо-бо!
От страха его глаза были широко раскрыты. Труве с бешеным лаем несся следом.
Выронив мыльную губку, Вивиан одним прыжком сбежала с крыльца и бросилась на задний двор, а Генри, оставшись на месте, похлопывал себя ладонями по ушам. «Вот и все, – думала моя мама, пока бежала. – Вот почему любить не надо. Если бы я не любила, тогда, что бы я там ни обнаружила, даже нечто кошмарное, больно не будет».
Примчавшись на задний двор, мама увидела нас с Кардиген – мы безмятежно валялись на траве. Она нагнулась, схватила меня за руку и рывком поставила на ноги.
– Что произошло? – спросила она, лихорадочно оглядывая меня в поисках травм.
– Ничего, – ответила я, недоуменно моргая.
Вивиан опустила руки, вдруг осознав, как бешено бьется у нее сердце и как жадно она глотает воздух.
– Точно? – спросила она.
Мы с Кардиген переглянулись.
– Ну да. Мы в порядке. А ты?
Мама еще раз внимательно осмотрела меня и отвернулась.
– Прости. Я подумала… Неважно. – Она вздохнула. – Вам чего-нибудь принести, девочки? – спохватившись, поинтересовалась мама.
Я помотала головой.
«Вот и хорошо», – наверняка подумала она и зашагала обратно к Генри, который торопливо рисовал мыльной водой карту окрестностей на переднем крыльце.
Тут мы с Кардиген увидели, как к дому Мэриголд Пай подъехало такси. Из него вышел мужчина. Он вытащил из багажника видавший виды чемодан и вяло махнул рукой отъезжающему таксисту. Гость Мэриголд Пай всегда носил в заднем кармане брюк потрепанный дневник. Этого я тогда еще не знала.
Снедаемая любопытством, я бросилась с холма вниз и, спрятавшись за придорожным кустом сирени, принялась наблюдать. Мужчина медленно шел по ведущей к дому Мэриголд дорожке и молча разглядывал тихие окрестности. Он остановился на секунду, заслонил глаза от солнца и посмотрел вверх на наш дом на вершине холма. Клянусь, он увидел меня за кустом сирени, перед тем как продолжить путь к дому Мэриголд.
Дверь за ним закрылась, а я побежала вверх, к Кардиген – она была озадачена.
– Как думаешь, кто это? – едва отдышавшись, спросила я.
Кардиген пожала плечами.
– Но какой красавец, не находишь? – заметила Кардиген.
Я бросила взгляд вниз, к подножию холма, потрясенная тем, что мужчина меня увидел. Понравилась ли я ему?
– Ой, – пробормотала я и зарделась. – Даже не знаю.
Много лет назад, когда семья Эмильен была еще в полном сборе и жила на съемной квартире в Борегардовом «Манхэтине», Маман немало времени уделяла поиску лоскутков для стеганых одеял на приданое дочерям. Одеяла следовало приложить к искусному ручной работы trousseaux[48]