Следующее мгновение стало у Кардиген Купер самым ярким воспоминанием за всю ее жизнь. Она шла к водохранилищу на встречу с Джеремайей Флэннери, когда проходила мимо церкви и увидела меня, бредущую в зеленой накидке в храм по каменной церковной дорожке. Она знала о моей болезни. Сгорая от любопытства, она последовала за мной и всю сцену наблюдала из задней части церкви. Я промчалась мимо нее, когда убегала из среднего храма. Кардиген схватила накидку, которую я бросила у дверей, и кинулась за мной. Мы добежали до моего дома на холме в Вершинном переулке и там повалились на землю, повернув к небу раскрасневшиеся лица. Наше дыхание клубилось влажными облачками на фоне звезд.
Кардиген повернулась ко мне.
– Черт возьми, подруга, что это было?
Но помимо нас здесь стояло черноволосое видение в изношенном белом платье. Она приложила к губам призрачный палец, улыбнулась мне потусторонней улыбкой и растворилась в ночи.
– Сама не знаю, – прислонившись горящей щекой к траве, выдохнула я.
К июню на ежевечерних сборищах у водохранилища меня уже узнавали. И хотя я всегда была в накидке, мой первый выход и демонстрация крыльев свое дело сделали. А тут еще и появление в церкви в лихорадочном состоянии. На меня глазели и даже показывали пальцем: «Смотри! Вон она!»
Я хмурилась, безуспешно стараясь не обращать внимания на эти перешептывания.
– З-забудь о них, – сказал Роуи. – Не важно, что они д-думают.
– Для тебя-то не важно, – пробормотала в ответ я.
Мгновение он удерживал мой взгляд. Я залилась густым розовым румянцем, вспомнив, какой мягкой казалась его шерстяная куртка на моей щеке в тот первый вечер на водохранилище. На долю секунды я сравнила то ощущение с чувствами, которые у меня вызывали мысли о Натаниэле Сорроузе. Я подумала о жизни, которую создала для нас: коктейли, собака Нудл. Но то – иллюзия, мнимая мечта, а Роуи был рядом. Я могла дотронуться до него, а он – до меня. Стоило мне только подумать о том, как бы я хотела почувствовать тепло его ладони, наши сплетенные пальцы, – и мурашки бежали по спине. В этом была разница между слепой страстью и?..
– В каком смысле? – спросил Роуи.
– На тебя никто не смотрит, словно ты…
– Чудовище? – предположил Роуи.
– Да.
– Посмотри на мою сестру. – Роуи показал на смеющуюся Кардиген, она стояла с группой людей. – Стоит ей р-рот открыть, все т-тут же в нее влюбляются. Когда я открываю р-рот, меня сразу ж-жалеют.
Я вздрогнула.
– Прости.
Роуи пожал плечами.
– Если бы я все время переживал о том, что обо мне д-думают другие, я считал бы себя н-несчастным, но это не так. – Он улыбнулся. – По-моему, я классный.
Я рассмеялась.
– Не позволяй никому вешать на тебя ярлыки, – быстро заключил Роуи. – Ты можешь быть кем хочешь.
Лишь с несколькими людьми у меня появлялось чувство, что они видят во мне меня, а не какое-то крылатое отклонение от нормы. С мамой, например. С Генри – правда, не стоит хвастаться, что тебя считает «нормальной» кто-то вроде Генри. И теперь – с Роуи.
– Спасибо, – тихо сказала я.
Мы медленно шли по краю водохранилища. Я балансировала на парапете, иногда окуная ступню в воду по пути. Чувствовала на себе взгляд Роуи. Повернувшись к нему, я состроила рожицу.
– Что? – спросила я.
– Ты. Просто ты, – пожал плечами Роуи.
В тот вечер, проходя мимо дома вдовы Пай, я забыла представить, что за кустами рододендрона меня ждет Натаниэль. Я пробовала произнести его имя вслух и удивилась тому, каким чужим оно казалось на языке. То, что я считала любовью к племяннику Мэриголд Пай, стекло с меня, как вода с тающего льда. Натаниэля Сорроуза интересовали только мои крылья, как и всех остальных. «С Роуи не так», – вдумчиво отметила я.
Потянувшись, я резким движением решительно задернула занавески и пошла спать.
В ту ночь мне снилось, что я умею летать.
Время от времени Эмильен позволяла себе задуматься, какой стала бы ее жизнь, не выйди она замуж, а состарься в Борегардовой квартире в «Манхэтине»; не полюби она то, как потенциальные ухажеры восхваляли лунки на ее ногтях; не позволь она им карабкаться по шаткой пожарной лестнице, где отрывала их пальцы от перекладин и покатывалась со смеху, пока мальчишки падали.
Она подняла руку и коснулась кромки старой шляпки-клош в форме колокола – той, что была расписана красными маками, – и дом в Вершинном переулке улетучился; его сменили стены с осыпающейся штукатуркой в ее старой запущенной квартире: кухонная мойка из треснувшего фарфора с ржавыми кругами возле слива; старомодный холодильник с металлическими петлями и кубом льда, благодаря которому они чувствовали себя богачами, даже когда в шкафах было пусто; комод с ящиками, где спала Пьерет, и углы, где пылились перья; диван, на котором Рене делал планку на предплечьях.
И хотя Эмильен все еще отказывалась разговаривать с братом и сестрами-призраками, в некотором роде она могла общаться с ними, а они ей отвечали.
Начала она с вопросов о ребенке Марго. Когда та показала ей младенца, Эмильен сначала улыбнулась, но потом резко отпрянула, увидев его глаза: один зеленый, другой голубой. Марго заботливо прижимала сына к дыре, где раньше билось сердце. Она безмерно гордилась своим отпрыском: он был самым большим ее достижением в жизни. И в смерти.
Где Маман? Где Борегард? Они не знали. Все это время были только они трое и дитя, иногда появлялась черноглазая девочка. «Каково это – умирать?» – интересовалась она. Ответить на этот вопрос они не могли, как и не могли сказать ей, почему даже в загробной жизни они выставляли напоказ свидетельства своих грехов.
– Возможно, вы в чистилище, – предположила Эмильен.
Рене пожал плечами. Возможно.
Иногда Марго указывала на клавесин в углу гостиной – просьба к Эмильен поиграть. Вот тогда стены «манхэтинской» квартиры исчезали – вместе с журчащими голосами брата и сестер, – и стены дома в конце Вершинного переулка выстраивались вокруг нее вместе с нетронутым пожелтевшим клавесином.
Из личного дневника Натаниэля Сорроуза:
26 мая 1959 года
Кажется, Ангел передала пламя мне – изо рта через горящую облатку прямо в пальцы. Сначала жар проявился в виде розового румянца на щеках и шее. На лбу шипели капельки пота. Я проснулся посреди ночи, весь покрытый зудящей потницей, и просидел в ванне со льдом до тех пор, пока лед не растаял и от тела не пошел пар. Я пытался унять сыпь путем голодания, плетей и истовой молитвы, путем недельного коленопреклонения на щетке для волос, на доске с гвоздями, на булавочной подушечке. Я пытался побороть жар при помощи бокала вина и небольшого количества еды, но всем, что было съедобного в кухне у Мэриголд, я давился.
Возможно, жар дан мне в наказание за нечистые мысли. И все же я каждую ночь слежу за ней. Стою в темном дворе тети Мэриголд, утирая пот с лица и подмышек красным носовым платком, и жду. Я тщательно готовлюсь к тому, чтобы с ней заговорить, но каждый раз, когда она идет в сопровождении двух других – девочки в нескромной коротенькой маечке и мальчика в морском шерстяном бушлате, – я замираю при виде того, как ветер ерошит ее перья, и все придуманные слова остаются невысказанными.
Не могу сосредоточиться. Вот я обновляю план мероприятий в церковном дворе – проверяю, чтобы все буквы стояли ровно и на своих местах и чтобы все слова были написаны верно, – и в следующее мгновение уже лежу на воображаемой постели из перьев.
Что касается тети Мэриголд, то, признаться, здесь у меня абсолютно ничего не получается. Она выросла (это надо отметить отдельно) до габаритов своего матраса. Теперь я уверен, что причина того, что я оказался здесь, в Вершинном переулке, не имеет ничего общего с тетей, а связана только с Ангелом. Я украдкой кладу снотворное в эклеры, что она уплетает фунтами. Только так мне удается поддерживать число явлений Ангела, посланного мне Господом. Часы, что я раньше проводил в молитвах, я провожу, вспоминая ее влажный рот. Теперь это моя молитва.
Может быть, жар вовсе не кара, которую мне суждено вынести. Может быть, это дарование, и капли пота – это сладостно бегущие по спине поцелуи Ангела.
Глава восемнадцатая
На третьей неделе июня метеорологи достали свои хитроумные измерительные датчики дождя и подтвердили то, что мы сами уже знали: осадков не было. Клумбы с плодородной сиэтлской почвой пересохли, и порывистый ветер в Вершинном переулке задувал песок пешеходам в глаза. Досталось даже розовым садам Портленда. Свежие цветы вот уже три месяца не украшали алтарь лютеранской церкви. На праздновании летнего солнцестояния у девушек не будет возможности приколоть что-нибудь к волосами – при мысли об этом они буквально обливались слезами. А может, это просто ветер задувал пылинки им в глаза.
С того самого вечера, когда Гейб попытался взлететь с помощью крыльев, вдохновленных летучей мышью (эта попытка оказалась последней), чем дальше он оказывался от дома в конце Вершинного переулка, тем легче, видимо, становилось у него на душе. До этого он старался не брать работу за пределами округи. Теперь же бὀльшую часть времени проводил вне нашего района: Мерсер Айленд, Сильвердейл, Беллтаун. Выходил из дома до рассвета, а возвращался затемно и видел Генри, маму и меня, только когда мы уже спали. Генри спал на спине, пальцами сжимая атласную кайму одеяла, а Труве – свернувшись в большой пушистый клубок в его ногах. Я всегда спала, прикрывая нос кончиком крыла. В те ночи, когда Вивиан удавалось заснуть, она поворачивалась на бок, прикрывая грудь руками, будто пыталась удержать свое сердце.
Когда Гейб смотрел на спящую Вивиан, внутри у него все трепетало – так же, как когда она вешала простыни во дворе или поднималась по лестнице. Но потом он напоминал себе, как глупо любить того, кто не любит тебя в ответ. И тогда он шел в свою комнату, забирался в постель и принимался с закрытыми глазами считать темные точки, пока не впадал в тревожный сон, ежечасно просыпаясь, чтобы избегать грез о волосах Вивиан Лавендер.