– Да. Она была хорошей девочкой.
– Почему же она не воспользовалась возвращением Милы, чтобы послать вам письмо и посылочку? Я не жду от вас ответа, потому что вы этого ответа не знаете. Вот вы сказали, что Люба после возвращения из-за границы была вялой, потеряла интерес ко всему, на работу не устраивалась. Допустим, вы не знали точно, что с ней случилось, но разве вас не удивило, что рядом с ней в этот момент не оказалось самой близкой подруги?
– Не знаю… Мы с женой об этом не думали… Знаете, все как-то не так… Мне Стрельников не нравился, он намного старше Любочки, деловой очень, денежный… Не пара она ему. И я просто радовался, что она после Турции вернулась домой, а не к нему. Я надеялся, что их отношения закончились, и радовался, что она живет дома. Вот и все.
– Так, может быть, Мила и не была вовсе близкой подругой вашей дочери?
– Может быть.
– Тогда почему вы говорили, что Люба сильно переживала после ее гибели, настолько сильно, что потеряла сон и аппетит, исхудала и почернела от горя?
– Не знаю. Я не знаю! – Сергиенко повысил голос.
Настя уже точно знала все, что произойдет в ближайшие минуты. Через такие сценарии она проходила множество раз. Человек поддерживает беседу ровно до того момента, пока она не носит угрожающего характера, пока не приближается к опасной черте. Как только эта черта оказывается слишком близко, начинаются истерические выходки, только мотив меняется в зависимости от ситуации. Подозреваемый начинает кричать о своей занятости и о том, что тратит драгоценное рабочее время на глупые разговоры с глупыми сотрудниками глупой милиции. Потерпевшие, чувствующие за собой какую-нибудь вину, напирают на жестокость и бесчеловечность работников милиции, которые в тяжелый, трагический момент лезут со своими расспросами.
– Оставьте меня в покое! Оставьте меня! Мне нужно побыть одному. Неужели вам непонятно? Вы же женщина, у вас должно быть элементарное сострадание… Перестаньте меня мучить…
– Простите.
Настя осторожно оторвала спину от стены и вышла в прихожую. Дверь на лестницу была приоткрыта, и оттуда доносился сочный веселый голос Гургена Арташесовича Айрумяна, рассказывавшего не в меру любознательным соседям какие-то забавные случаи из собственной экспертной практики.
– Настасья, – раздался из комнаты негромкий тенорок следователя, – собирайся, закончим на сегодня. Бери деда Гургена и веди его в мою машину, сначала его отвезем, потом тебя.
Она вышла на лестницу и, схватив под руку Айрумяна, потащила его вниз, к выходу.
– А почему не на лифте? – недоумевающе пыхтел старик, тяжело переваливаясь по ступенькам на своих толстеньких коротеньких ножках.
– Так быстрее, – пояснила Настя. – Мы всего-то на третьем этаже, а лифта здесь можно прождать минут десять, этажей-то целых шестнадцать.
– Куда тебе спешить, рыбонька?
– Покурить. Сил больше нет терпеть. Вы лучше поделитесь, что интересного у соседей узнали.
– О, – оживился судмедэксперт, – соседи здесь совершенно замечательные. Слух о том, что «дочка у Сергиенков за границу за длинным рублем подалась», распространился в свое время по всему дому. Посему, как ты, сладкая моя, понимаешь, внимание к девушке после ее возвращения было сильно повышенным. Как одета, что привезла, как ходит, как смотрит, как говорит, ну и так далее. И очень всех их удивляло, что ходит Люба все в тех же юбочках и кофточках, что и до поездки, на иномарке не ездит и вообще никаких признаков особенности в ней не замечалось. Стали, естественно, присматриваться еще внимательнее. Чуть не в рот ей заглядывали, может, у нее зубы платиновые или пломбы из бриллиантов. Ну в чем-то же должно сказываться, что человек полгода за границей проработал. Не за просто же так он там лямку тянул. Короче, живет себе Люба Сергиенко тихой незаметной жизнью, а за ней, оказывается, двадцать восемь пар глаз круглые сутки наблюдают. Так что если тебе, ненаглядная моя сыщица, доброжелательные свидетели нужны, то ты их поищи среди соседей, они тебе все обскажут про покойницу: и куда ходила, и когда ходила, и какие трусики при этом надевала. Я там одну бабку приметил, особо информированную, ты с ней поговори.
– Что за бабка?
Они уже вышли из подъезда на улицу, и Настя с наслаждением закурила, прислонившись к капоту голубых «Жигулей» Ольшанского.
– Этажом ниже живет, в аккурат под квартирой Сергиенко. Делать ей нечего, целыми днями в окно таращится, поэтому каждый выход Любы из дому может тебе с подробностями описать. И знаешь, куколка моя целлулоидная, бабка эта, похоже, что-то знает про Любу. Уж больно выражение лица у нее было хитрое и многозначительное. Ты ее потереби, не поленись, чует мое старое сердце, что от бабки этой толк будет. У тебя зонт есть?
– Зонт? – переспросила Настя. – Нету. А зачем?
– Как это зачем? – возмутился Айрумян. – Дождь же идет.
– Да? Надо же, я и не заметила.
– Интересное дело, не заметила она! Ты-то, черепашка моя панцирная, воды не боишься, потому как молодая еще и глупая. А я, если промокну, то непременно простужусь, чего в моем почтенном возрасте и при моей старческой одышке допускать уже нельзя. Так что ты мокни, ежели тебе так нравится, а я пошел обратно в подъезд.
Настя как раз успела докурить сигарету, когда на улице показались Ольшанский, Игорь Лесников и Олег Зубов. Следом за ними санитары вынесли на носилках тело Любы Сергиенко. Последним из подъезда вышел Виктор Иванович. На него было страшно смотреть. Носилки запихнули в машину, хлопнули двери, заурчал двигатель. На милицейской машине уехали Лесников и Зубов, затем тронулись и «Жигули» Ольшанского, а Виктор Иванович Сергиенко все стоял на тротуаре, засунув руки в карманы брюк, и смотрел в ту сторону, куда только что увезли мертвое тело его единственной дочери.
Войдя в свою квартиру, Настя сразу услышала доносящиеся из комнаты голоса. Один голос принадлежал ее мужу Алексею, второй был совсем незнакомым. Она страдальчески поморщилась. После такого тяжелого дня ей, вымокшей под дождем, хотелось принять горячий душ и лечь и чтобы Лешка растер ей спину специальной лекарственной мазью и завязал теплым шерстяным платком. А теперь, коль в доме посторонние, придется терпеть, пока гость не уйдет. Она на цыпочках, стараясь не привлекать к себе внимания, прокралась на кухню и закрыла поплотнее ведущую в прихожую дверь. На плите она увидела сковороду с мясом и кастрюлю с тушеными овощами. Видно, Леша приехал уже давно и до прихода своего гостя успел даже ужин приготовить.
Настя сняла крышку со сковородки и собралась было, следуя дурной привычке, схватить отбивную, чтобы съесть ее с куском хлеба прямо так, не разогревая и без гарнира, но внезапно почувствовала отвращение к еде. Еще минуту назад она испытывала острый голод, а сейчас не смогла бы проглотить ни одного кусочка. От усталости, наверное. Она включила электрический чайник, насыпала в чашку растворимый кофе, бросила туда два кусочка сахара и ломтик лимона и уселась за стол, стараясь не стонать от острой боли.
Голоса стали слышнее, и Настя поняла, что муж и его гость вышли из комнаты в прихожую. Еще через пару минут хлопнула входная дверь, и Леша зашел на кухню.
– Привет, – он нагнулся и поцеловал ее в щеку, – почему не ешь? Опять ждешь, чтобы тебе подали на тарелке?
– Не могу, Лешик, – виновато улыбнулась Настя, доставая сигарету. – Кусок в горло не лезет.
Алексей обошел стол, уселся напротив и внимательно посмотрел на жену.
– Что-то случилось?
– Нет, ничего. Просто день тяжелый…
– Не ври.
– Я не вру.
– Врешь. Я же вижу. Ася, я знаю тебя столько лет, что твои попытки что-то скрыть от меня выглядят наивными и смешными. Ты должна быть голодной просто по определению. Когда ты в последний раз ела?
– Вчера. Сегодня только кофе пила несколько раз.
– Ну вот видишь. Раз не можешь есть, значит, что-то случилось. Давай-ка рассказывай, не трать силы на то, чтобы морочить мне голову.
– Леш, я ненавижу свою работу, – выпалила Настя неожиданно для самой себя.
– Вот это уже серьезный разговор, – одобрительно кивнул муж. – И что тебя так достало сегодня?
– Я ненавижу свою работу, я ненавижу саму себя, я ненавижу тех, кто заставляет меня делать то, что я делаю… О господи, я сама не знаю, что несу. Не слушай меня.
– Почему же, это очень интересно, – улыбнулся Леша. – Во всяком случае, за четырнадцать лет работы в милиции ты говоришь это впервые. Так что стряслось-то, Асенька?
– Молодая женщина покончила с собой. Ее мать пришла с работы, увидела висящую в петле дочь и потеряла сознание. Потом пришел отец, вызвал милицию и «Скорую помощь»… Ну представь себе, в каком он был состоянии. А я вынуждена была с ним не просто беседовать, но и пытаться поймать его, уличить во лжи. Его покончившая с собой дочь – преступница, убийца, он знает об этом, а я пытаюсь заставить его сказать мне о том, что его дочь убила свою подругу, а потом, вероятно от ужаса перед содеянным, не вынесла и повесилась. Кто я после этого? Какими словами назвать то, что я делала? Сволочь я? Дрянь бессердечная? Жестокая и безнравственная? Почему я должна это делать, если я понимаю, что это неправильно?
– Тихо, Ася, тихо, – Алексей успокаивающе поднял руку. – Давай по порядку. Зачем ты в самом деле это делала? Тебе кто-то велел? Или ты сама решила, что это необходимо?
– Сама. – Она вздохнула. – Но следователь был с этим согласен. Сначала с отцом покойной работал Игорек Лесников, а когда следователь нашел улики, говорящие о том, что девушка скорее всего виновна в убийстве своей подруги, он послал меня продолжать вместо Игоря. Хотел, чтобы я отца дожала.
– То есть ты хочешь сказать, что следователь, понимая, в каком состоянии находится отец девушки, хотел этим состоянием воспользоваться?
– Да, именно это я и хочу сказать. И пожалуйста, Лешенька, не надо обращаться со мной как с маленькой и подтасовывать факты. Следователь хотел его дожать, но и я этого хотела. Более того, я это делала. Более того, я понимала, что это неприлично и безнравственно – хитростью и уловками заставлять отца давать показания против только что умершей дочери. Это чудовищно, понимаешь? Это гадко. Я все это понимала, но все равно делала. Потому что раскрывать преступления и искать убийц – моя работа. Моя профессиональная обязанность. Дело, за которое государство платит мне деньги. Не знаю, Лешик, я совсем запуталась и уже ничего не понимаю. Я дура, да?