ится. И потом, ты денег никогда не просишь. Сам даешь в долг сколько угодно, но никогда не одалживаешь для себя. Значит, дело точно не в любви к халяве. Так в чем же?
Коротков задумчиво усмехнулся, запустив пятерню в густые давно не стриженные волосы.
– А черт его знает, Аська. Я и сам порой удивляюсь. Ведь у меня в столе точно такая же банка кофе сейчас стоит, вчера как раз купил, и чайник есть электрический, и сахар, и чашки. Но у тебя вкуснее, что ли… Нет, не так. Я вот сейчас прикинул и понял, что если бы мне пришлось самому себе кофе сделать у тебя в кабинете, я бы тоже не стал. Наверное, для меня важно не то, что чужое, а то, что из чужих рук дают. Вроде как ухаживают за мной, понимаешь?
– Понимаю. Откуда это у тебя? Неужели дома так скверно?
– Угу. Ты бы видела, с каким лицом Лялька мне еду дает – удавиться можно. Словно тягостную обязанность выполняет. Надоел я ей хуже горькой редьки, я же понимаю. Но деваться некуда. Выгнать меня – у нее совести не хватает, квартира-то наша общая, кооперативная еще, другого жилья у меня нет. А разменивать ее невозможно, она такая маленькая, что кроме двух комнат в коммуналке из нее ничего не выменяешь. Я-то готов в коммуналку переезжать, ради бога, пожалуйста, а ей что делать? Теща еще долго пролежит в своем параличе, ей отдельная комната нужна, а в одной комнатухе Лялька с ней и с сынишкой с ума сойдет. Я уж и так стараюсь поменьше дома бывать, чтобы не отсвечивать, в одной комнате теща, в другой – жена с сыном, и вроде ничего. А когда я заявляюсь, становится по-настоящему тесно. Не протиснуться. Так и живем в атмосфере всеобщей ненависти. Лялька мне всю плешь проела, чтобы я бросил ментовку и шел юристом на фирму или в охрану куда-нибудь. Надеется, что я стану бешеные бабки заколачивать и смогу купить квартиру, тогда она наконец сможет выгнать меня к чертовой матери.
– Уйди сам, – предложила Настя, – зачем же ты ее мучаешь.
– Куда уйти? – с тоской спросил Коротков. – Ты знаешь, сколько стоит квартиру снимать? Самое маленькое – двести долларов в месяц. А жить на что, если вся моя зарплата со всеми надбавками и процентами за выслугу лет – триста долларов. И вообще…
– Что – вообще?
– Не могу я сам уйти. Пацан маленький еще, да и теща больная. Получается, что я как крыса с корабля бегу. Ну как я Ляльку одну оставлю с ребенком и парализованной тещей? Если она сама так решит – тогда другое дело. А я не могу.
– Все с тобой ясно, Юрасик. Любви тебе не хватает и заботы. Ладно, ты притащи мне бакалейные запасы из своего кабинета, я буду тебя поить и кормить, если для тебя так принципиально важно, чтобы тебе подавали на блюдечке и при этом нежно улыбались. А Люся что себе думает? Вашему роману уже четыре года, если я не обсчиталась. Пора и о будущем подумать.
– Она ничего не думает, она двух сыновей растит, мужа обихаживает. Докторскую диссертацию собралась писать. Ей не к спеху. Она все равно от мужа не уйдет, пока сыновья не вырастут. Да и жить тоже непонятно где… Правильно Булгаков сказал, мы – ничего ребята, только квартирный вопрос нас испортил. Ладно, что мы все о грустном? Давай-ка наливай живительный коричневый напиток, и поговорим лучше о Стрельникове.
– А что о нем говорить, пока экспертиза не готова? Между прочим, ты мне что обещал?
– Позвонить.
– Вот и звони.
Юра потянулся к телефону, но оказалось, что в лаборатории никто не отвечает. Он набрал номер еще раз, но с тем же результатом.
– Куда они все подевались? – с недоумением проворчал он, вешая трубку.
Настя глянула на часы и фыркнула.
– Десятый час, счастье мое ненаглядное! Все приличные эксперты давно поужинали и сидят перед телевизором. Я знаю, ты специально завел со мной душещипательный разговор, чтобы я отвлеклась и забыла про твое обещание. Ты сам экспертов боишься не меньше меня. Все, допивай кофе и пошли по домам.
Утром выяснилось, что заключение экспертов готово, но было оно таким, что ясности в деле отнюдь не прибавилось. Письмо, адресованное Людмиле Широковой и подписанное именем «Виктор Дербышев», было исполнено не тем человеком, чей почерк представлен на образцах номер один и два. Другими словами, писал это письмо не Дербышев. Однако это был ответ лишь на первый вопрос, поставленный следователем перед экспертами. Ответ же на второй вопрос заводил следствие в тупик: на письме обнаружены отпечатки пальцев Дербышева. Причем отпечатки совсем свежие. Дело в том, что Виктор где-то в середине августа сильно порезал средний палец на правой руке. Порезал бритвой, поэтому шрам был тонким, но длинным и очень заметным. И отпечаток пальца с этим самым шрамом красовался на письме, которого он не писал. Точно такой же отпечаток и точно такой же шрам, как на сравнительных образцах, взятых у Дербышева на Петровке.
Константин Михайлович Ольшанский велел немедленно доставить Дербышева в прокуратуру. Виктора выдернули прямо с каких-то переговоров, вызвав тем самым бурю возмущения не только с его стороны, но и со стороны руководства фирмы.
– Виктор Александрович, время интеллигентного и мягкого разговора прошло, – начал Ольшанский сухо, уткнувшись глазами в бумаги и не поднимая головы. – Давайте раз и навсегда проясним ситуацию с вашей перепиской. Я хочу сразу предупредить вас: пока мы не расставим все точки над i, я вас не отпущу. Вы можете возмущаться, кричать и топать ногами, но чтобы вам зря энергию не расходовать, скажу заранее: у меня очень большой стаж следственной работы, в моем кабинете так часто и так громко кричали, топали ногами и били кулаком по столу, а также высказывали различные угрозы, что у меня выработался стойкий иммунитет. Я на все это не реагирую. Это будет непроизводительной тратой сил и времени с вашей стороны.
Дербышев молчал, набычившись и всем своим видом демонстрируя негодование.
– Что ж, я надеюсь, вы поняли меня правильно. Приступим, Виктор Александрович. Вот заключение экспертов, ознакомьтесь, пожалуйста. В нем сказано, что на письме, отправленном на номер абонентского ящика Людмилы Широковой, обнаружены отпечатки ваших пальцев. При этом сам текст письма выполнен совершенно точно не вами. Вы можете как-нибудь это объяснить?
– Нет, не могу, – бросил Дербышев сквозь зубы. – И не пытайтесь переложить на меня вашу работу. Я не обязан оправдываться, это вы должны доказать, что я виновен.
– Вы правы, вы не обязаны доказывать, что невиновны. Но вы имеете право получить возможность оправдаться. Вот эту возможность я вам и даю. Так что, Виктор Александрович, будут у вас хоть какие-то объяснения этому более чем странному факту?
– Нет.
– Ну что ж, тогда мне придется рассуждать вслух. Итак, объяснение первое: вы получили письмо с фотографией от красивой блондинки, решили ей ответить, но по каким-то причинам попросили написать текст письма кого-то третьего. Причем написать так, чтобы почерк был максимально похож на ваш собственный. Таким образом, мы имеем письмо, написанное не вами, но с отпечатками ваших пальцев. Годится?
– Глупость какая-то! – презрительно фыркнул Дербышев. – Зачем мне просить кого-то писать письмо вместо меня, да еще и моим почерком?
– Действительно, глупость, – спокойно согласился Ольшанский. – Попробуем другой вариант. Кто-то хотел встретиться с Широковой, выдав себя за вас.
– Тоже чушь, – отмахнулся Дербышев. – Если этот человек хотел выдать себя за меня, он послал бы ей свою фотографию, а не мою.
– И снова вы правы. Теперь давайте подумаем вместе, откуда мог появиться листок с вашими отпечатками пальцев?
– Да откуда угодно! – вспылил Дербышев. – Любой мог взять на моем столе чистый лист бумаги, к которому я уже прикасался.
– А что, бумага, на которой написано письмо, точно такая же, как та, которой вы пользуетесь в офисе? – невинно осведомился следователь.
Дербышев умолк и задумался. На этот раз на его лице уже не было злости и раздражения, и Ольшанский понял, что Виктор включился в работу. Виновен он или нет, но он теперь будет думать и рассуждать, приводить аргументы и возражения, а это всегда хорошо как для установления невиновности, так и для подлавливания виновного.
– Я, честно признаться, не обратил внимания, – наконец произнес Дербышев. – Можно взглянуть на письмо?
– Пожалуйста. – Следователь протянул ему оригинал письма, найденного на даче у Томчаков.
Виктор повертел его в руках, потом открыл портфель и достал оттуда папку с бумагами.
– Вот, – сказал он, листая вложенные в папку документы, – получается, что в нашем офисе такая бумага есть. Смотрите, вот документ, а вот еще один – они выполнены на точно такой же бумаге.
– А другие документы? Они на другой бумаге?
– Да. Она тоже белая, того же формата, но более плотная.
– А какую бумагу вы обычно используете?
– Ну, вообще-то какую дадут, такую и используем. – Дербышев впервые за время беседы слегка улыбнулся.
– Меня такой ответ не устраивает, – холодно произнес Ольшанский, сделав вид, что не заметил перемену в настроении допрашиваемого.
– Видите ли, для ксерокса и для лазерного принтера нужна хорошая белая бумага, а для обычного принтера годится любая. Поэтому фирма закупает и дорогую бумагу, и подешевле. Можно, конечно, покупать только дорогую, но раз матричные принтеры печатают и на дешевой, то лучше сэкономить. Бумага, на которой написано письмо, годится только для матричного принтера, она тонкая и сероватая, видите? Это дешевый сорт. И точно на такой же напечатаны вот эти два документа. Посмотрите, по шрифту видно, что они печатались на матричном принтере.
– Какой принтер стоит на вашем рабочем столе?
– У меня их два, матричный и лазерный.
– А зачем вам два? – удивился Ольшанский.
– Да все в целях той же экономии. Окончательный вариант документа делается на лазерном принтере, на хорошей бумаге, красивыми шрифтами. Но пока окончательный вариант подготовишь, приходится столько раз все согласовывать, пересогласовывать, переделывать, менять! Все эти предварительные варианты я печатаю на обычном принтере и на дешевой бумаге. Да и не только я, все сотрудники фирмы так работают.