— Ты, Бранн, последний ши в этом мире, кого я хотела бы обидеть, — произнесла она и по виду Бранна поняла, что ляпнула что-то совершенно не то. — Почему, ну почему ты так огорчился?
— Из чего следует: у тебя есть список тех, кого ты хочешь обидеть. А огорчился я потому, что есть в этом списке, — тихо произнес Бранн.
Ошеломленная этим изречением Джослинн кивнула вновь, поняв, что отказаться сейчас — обидеть неблагого до глубины его загадочной души.
— Я согласна, — ответила она, решив, что порой прямой и короткий ответ — самый верный. — Только, прошу, разреши мне одеться. Или неблагая процедура бракосочетания осуществляется нагишом?
— Конечно.
— Конечно, нагишом, или конечно, разрешаешь? — не сдержалась Джослинн.
— Разрешаю, — произнес Бранн чуть ли не по слогам, но не подумал двинуться с места. То есть с корточек.
— Бранн, — вновь рассмеявшись, сказала Джослинн. — Я понимаю, что ты, кажется, любишь смотреть на меня, когда я читаю или хожу, или вот, как сейчас, лежу. И тебе будет очень интересно увидеть, как я одеваюсь. Но я смущаюсь! Очень. Да-да, — заторопилась она, — ты уже видел меня голой, но это иное.
Феечки вновь появились в неблагих зеленых глазах, Бранн кивнул, волосы на его голове шевельнулись, и тут Джослинн не выдержала. Она протянула руку и погладила то, что было похоже одновременно и на волосы, и на перья.
И так большие глаза неблагого распахнулись еще больше, и что бы он ни хотел сделать прямо сейчас, все было отложено. Джослинн, гордившаяся своим умением точно определять не только часы, но минуты и, порой, капли клепсидры, поразилась, насколько она теряет счет времени рядом с Бранном. Провела ладонью по худой спине с выпирающими косточками и чуть не расплакалась от умиления.
— Прости, я отвлекся, — признался Бранн, не глядя на нее и потирая свой длинный нос.
Джослин подумала-подумала и сказала, что лежит на сердце:
— Я рада, что стала этому причиной.
Потом повернула Бранна к себе спиной и торопливо оделась. Но когда она повернулась к неблагому, он выглядел так, словно и не раздевался никогда.
Солнце светило в затылок, пахло нагретой хвоей, заливисто перекрикивались птицы, и под этот аккомпанемент Бранн, держа Джослинн за вытянутую вперёд руку, провел ее через самодельную зелёную арку. Поклонился солнцу, и Джослинн повторила его движение.
— Ты мой огонь, моя звезда в небе, моя единственная любовь. Клянусь охранять тебя от всех бед и любить тебя, пока не сомкнутся три лепестка наших миров.
— А когда это произойдет? — спросила очарованная Джослинн. — И когда мы станем мужем и женой по вашим законам?
— Признаться, я пытался высчитать, но запутался в миллионах лет, — Бранн потёр нос. — На болоте было непросто, для точных вычислений не хватало слишком многого.
Джослинн вздохнула. Понятно же, что Бранн с его дотошностью начнет отвечать на первый вопрос подробно, напрочь игнорируя второй.
— Когда мы будем жениться? — решила она направить мысли Бранна с небесного на насущное.
— Что? — неблагой, задумчиво обозревая небо и наверняка расставляя там звездные миры по своему усмотрению, направил на волчицу затуманенный взгляд. — Так мы уже.
— Брааан, — нервно рассмеялась Джослинн. — Я порой понимаю тебя с полуслова, но это не тот случай. Возможно, это из-за разности наших миров, возможно, из-за того, что ты много умнее меня. Поясни, что нужно сделать, чтобы мы официально стали мужем и женой по вашим неблагим законам?
Бранн вздохнул, набрал в грудь воздуха и заговорил:
— Я признался в любви, ты призналась в любви. Поцеловались трижды, провели ночь на земле. Поклонились луне или солнцу, и неблагой король дал нам благословение.
Джослинн оглянулась.
— Бранн, я не вижу здесь никакого короля, ни благого, ни неблагого! Или… — почувствовала, что краснеет, — кто-то подглядывал за нами?
— В том случае, когда король не может присутствовать лично, за него отвечает арка, окроплённая кровью прямого потомка. То есть меня, — Бранн опять смутился, как всегда, когда речь заходила о его царственной семье, а, особенно, о его принадлежности к ней. — Она ответила, — он повел рукой, и Джослинн увидела очевидные изменения.
Арка расцвела. Переливалась кувшинками, улыбалась ромашками, синела васильками и полыхала желтизной лютиков. Цветы были самые простые, но смотрелась арка просто волшебно!
— А слова, что ты говорил, это какая-то неблагая клятва? Мне ее повторить?
— Особых клятв на этот случай не предусмотрено. Я сказал то, что чувствую к тебе, — Бранн замолчал, но как-то отчаянно. Словно просил без слов. Что сказать? Все слова, все слышанные и прочитанные клятвы вылетели у Джослинн из головы, и она выпалила:
— Я тоже люблю тебя всем сердцем! Я не буду клясться в верности, ибо волки не изменяют. Не буду клясться в помощи, ибо волки в ней не отказывают. Но я тоже хочу быть рядом с тобой все те миллионы лет, о которых ты говорил! И в здравии, и в болезни, и в мирное время, и в тревожные годы. Может быть, я когда-нибудь узнаю тебя настолько, что мы сможем обходиться без слов, а пока — спасибо, что сказал то, что сказал.
Вышло не слишком складно, но неблагой, кажется, понял. Феи в его глазах снова загорелись!
Бранн положил свои ладони на щеки Джослинн и поцеловал ее почему-то в нос. Посмотрел крайне серьезно и перешел к губам.
— Бранн, ты говорил, что я могу попросить тебя… — Джослинн поправила платье. — Мы стали мужем и женой по вашим законам. Давай хотя бы попытаемся проделать то же с нашими? — заглянула в глаза опечалившемуся Бранну. — Просто посмотри на эту Книгу, вдруг она тебе понравится?
— Джослинн, ты умнейшая женщина на этом благом свете, — неожиданно обрадовался Бранн, но явно не тому, что предложила Джослинн, и она насторожилась. — На эту загадочную книгу, которая, скажем прямо, мне уже не нравится и не нравится давно, точно надо посмотреть! А желательно, изучить, ибо настолько мощный артефакт может быть как добром, так и злом, ибо…
Джослинн не смогла дослушать, так как ее прижало к Бранну, закрутило воздушной волной и понесло куда-то прочь с чудесной полянки. Джослинн даже немного опечалилась — так хорошо оказалось с Бранном заниматься не только сложением звезд и прокладкой жизненных путей! С ним хотелось делать все на свете, даже то, о чем она до недавнего времени имела самое смутное представление.
На этот раз путь был странным. Джослинн готова была поклясться, что, скорее, ломаным, чем прямым. Потом ее словно прижало к земле, но ведь земля давно осталась позади. Цветная переливистая муть прояснилась, словно сдутая порывами ветра, и волчица увидела Черный замок и Великий дуб. Когда Бранн катал ее, был шанс пристально разглядеть цитадель Благого мира, но Джослинн и в голову не пришло оборачиваться. Нет, она была уверена, что разбиться Бранн ей не даст даже будучи гигантским орлом, но падать не хотелось. Она краем глаза отмечала большую даже с высоты птичьего полета Айсэ Норм, Вороновы горы, пушистый зелёный мех бесконечных еловых лесов и даже вот этот огромный дуб-великан, обожаемый как волками, так и лесовиками. Дуб — символ правящей династии, самого Деревянного трона Дома Леса. В общем, к нему проявляли уважение все немногие выжившие после всех потрясений Дома. Стоял он на равнине, тянулся ветками во все стороны Благого света, и из каждой этой ветви можно было бы создать не одно дерево. Однако славен он был не только размерами. Одно или два тысячелетия назад — фраза, прячущая под вуаль истину, туманящая смысл, неточность, всегда доводящая звездочета Светлых земель до исступления — во времена великого Проступка одного благого короля, имя которого тоже было благополучно стёрто, несчастное дерево высохло. Вряд ли молния ударила, скорее магические смерчи, бродящие по землям волков, высосали саму душу этого дуба. Джослинн, не один раз проводившая анализ артефактов того времени, могла бы сказать, что в них было и нарушение правил благого короля, и горестные слова смертной, его невольнице и возлюбленной, осознавшей глубину собственного падения… Но все это само по себе не могло послужить полному уничтожению магии на два тысячелетия без девяти лет и самого рода ши. Проклятие было приправлено и основательно скреплено серой магией тех, кто давно не принадлежал ни миру смертных, ни миру бессмертных. Ибо даже ши существуют до тех пор, пока живы их тела. Друиды же, высшие друиды, не-сущие-свет, давно лишились телесного облика, приобретя взамен вечную жизнь.
Дуб зазеленел одной веткой, когда король волков влюбился, и весь покрылся листвой, когда спало Проклятие. За это любили его, за это вешали на ветки ниточки и обрывки материи, выпрашивая удачу в делах любви и в бою.
Мысли о друидах и о дубе странным образом привели Джослинн к раздумиях о собственной участи. С чего она сама решила, что кто-то кроме нее, может влиять на ее судьбу?! Она вычислила точное время падения Проклятия, она, прочитавшая все книги Черного замка, все поняла про оба имени старого волчьего короля и про все его деяния… Посоветовалась с советником и даже получила от него негласное одобрение на прочие исследования и гласный запрет упоминания имени Мидира. Так почему она слепо поверила не-сущему-свет касательно личной судьбы? Нет, тут явно какая-то магия! Не наша, благая или неблагая, не фоморское волшебство, тут нечто иное. Друиды — мастера воровства, могли подтащить ото всех и сваять что-то свое, как они сделали с Проклятием. Да, получилось не все, вернее, похоже, не получилось вовсе.
Мысль посоветоваться с Бранном выдуло из головы, кажется, вместе со всем содержимым.
Черный замок, прекрасный как изнутри, так и снаружи, неумолимо приближался. Сверкнул ров под лучами солнца, голова волка на поднятых воротах оскалилась словно бы на волчицу, восемь ворот разного цвета — от серого до черного, отделяющие гинтерлэнды внутри. Поразилась, насколько он большой — и как много мастерских прячется там! Две округлые, немного скошенные и тоже огромные башни издалека походили на волчьи клыки…