Вместо того чтобы отстраниться, как раньше, я накрываю ладонью ее руку и благодарю за поддержку. Благодарю искренне.
Моей спальни время не коснулось. На обоях выцветшие бирюзовые бабочки. Я так и не обустроила комнату по своему вкусу, как в доме раннего детства, где на шкафу с одеждой к двери были приклеены офисным пластилином плакаты с Аврил Лавин и Кристиной Агилерой. Пришлось в одночасье повзрослеть. Зеркало на туалетном столике – чистое. Я отворачиваю его к стене, избегая собственного отражения. Айрис, наверно, вытирает здесь пыль. Бренуэлл вытягивается в изножье кровати, опуская нос на лапы.
Я сажусь по-турецки и гуглю в телефоне недавние случаи бегства с места аварии, но ничего не нахожу. Тогда ищу просто «автомобильные аварии» и опять не нахожу. Кровь на машине, кровь на перчатках. Кровь у меня на руках. Что я сделала? Голова пульсирует от боли. Закидываю в рот очередную обезболивающую таблетку. Сегодня я с радостью встречу затуманенность сознания, которую вызывает кодеин. Натягиваю пижаму и забираюсь под холодную простыню. Кровать привычно скрипит, я проваливаюсь в старый, жесткий матрас. Дрожу от холода, поворачиваюсь на бок и подтягиваю колени к груди, жалея, что рядом нет Мэтта, который бы теплыми ногами отогрел мои ледяные ступни. Бренуэлл меняет позу, и матрас проседает еще больше. Жаждая уюта, я почти разрешаю себе вообразить, что это мама сидит на краю постели и открывает книжку с моими любимыми сказками.
«Жили-были…» – начинала она, и я чувствовала, как внутри закипает приятное волнение.
Меня завораживали потерянные туфельки, кареты из тыквы, прялки и отравленные яблоки. Я прижимала руки к груди, удовлетворенно вздыхала, когда лягушка превращалась в прекрасную принцессу, и молитвенно соединяла ладони, когда просыпалась Спящая красавица. Хватала маму за руку, когда Белоснежка погружалась в сон без сновидений, будто у сказки бывает плохой конец. Затем я уютно сворачивалась под пуховым одеялом, чистенькая, словно младенец только что из ванны.
– Расскажи, как ты встретила папу, – просила я.
Вместо того чтобы поморщиться («опять? сколько можно?!»), мамино лицо озарялось.
– Мы с подружками пришли после школы в кафетерий. И тут входит твой папа. Я никогда раньше его не видела, но он встал рядом у стойки и…
– Какая была погода? – перебивала я, не желая упустить ни малейшей подробности.
Я помнила эту историю наизусть.
– Лило как из ведра. С его волос капала вода, от ног на полу натекла лужица.
Я откидывалась на спинку, успокоенная знакомыми деталями.
– Какой серый день, – сказал он. – Вот если бы улыбнулась красивая девушка, настроение у меня поднялось бы. Вы ради меня не улыбнетесь?
– А ты что? – спрашивала я, хотя отлично знала ответ.
– Я сказала: «Это будет стоить вам бананового коктейля». Я никогда раньше не разговаривала так дерзко, но в нем что-то такое было. Я просто не могла оторвать глаз.
– И он купил тебе коктейль?
Мы обе прилежно играли свою роль.
– Купил. А потом мы разговорились, и он спросил: «Кроме того, Марша, что вы красавица, чем еще занимаетесь?» Я ответила, что мне только шестнадцать и я готовлюсь к школьным экзаменам. «А мне восемнадцать. Если хотите после школы постоянную работу с полной занятостью, можете взять на себя заботу обо мне». А я сказала…
– Мам!
– Да, извини. Он вытер большим пальцем у меня со щеки ресницу, и я поняла, просто поняла, что он – тот единственный. «С чего вы взяли, что я захочу о вас заботиться?» – «Простите, я думал, вы верите в любовь с первого взгляда, или…»
– «…мне снова пройти мимо?» – хором говорили мы с мамой.
Вот чего я хотела! Той любви, той привычности, уверенности. Я думала, что все это есть у меня с Мэттом. Что он заботится обо мне, как папа – о маме. Теперь, конечно, все изменилось. Я больше не верю в «жили долго и счастливо», в то же время не перестаю страстно этого желать…
И, словно в ответ на мои мысли, на экране телефона высвечивается имя Мэтта. Телефон, вибрируя, скользит по тумбочке.
– Здравствуй, – осторожно отвечаю я.
– Привет.
Внутри шевелится надежда. У него тот же голос, абсолютно тот же. Вспоминаю его лицо в день свадьбы, когда он улыбался мне сверху вниз, а над нашими головами сыпалось разноцветное конфетти. Слышу счастливые возгласы родных. «И в горе, и в радости».
– Все думаю про нашу последнюю встречу. Даже не поговорили нормально. Я тогда совсем растерялся… Как ты?
– Хорошо.
Отвечаю то, что он от меня ждет. То, что он, по-моему, хочет услышать. Мэтт ни на секунду не убежден.
– Неправда.
– Да, неправда, – вздыхаю я.
Хочется рассказать ему о перчатках и крови на бампере. Я ничего не помню про субботу, но все равно не верю, чтобы кому-то что-то сделала плохое. И Мэтт бы не поверил. Он, бывало, закатывал глаза, когда я ловила пауков в гостиной, осторожно смахивая их в стакан и вынося в сад. Но есть внутри и другой, темный, голос, который шепчет: А что, если все-таки сделала? Я не могу втягивать в это мужа, хотя сама не знаю, во что «в это». Я одна.
Отныне и во веки веков.
– Я нашла шоколадный апельсин. Спасибо.
– А, ерунда… – отмахивается он, хотя мы оба знаем, что не ерунда. – Ты ужинала?
– Нет.
– Тебе, наверно, еще плохо. Все время думаю, что´ с тобой случилось. Ты ничего не вспомнила?
В болезни и в здравии.
– Ничего.
Молчим.
Слушаю шелест его дыхания на том конце, вдох-выдох. Кладу голову на подушку и представляю, что я у него на груди и его пальцы играют с моими волосами.
– Эли…
Одно слово. Всего одно слово, пронизанное теплотой.
– Прости меня!
Таким нежным он не был давным-давно.
– Ты не виноват, – говорю я, не зная, извиняется ли он за настоящее или прошлое.
– Я могу помочь?
Подмывает сказать: «Можешь, и еще как. Объясни, почему не захотел спасти наш брак. Почему дал мне уйти». Вместо этого я прошу его поговорить со мной. О чем угодно. Включаю громкую связь и кладу телефон около уха на подушку. Закрываю глаза и слушаю его голос. Вспоминаем, как принесли от заводчика крошечного Бренуэлла. Как его лапы разъезжались на ламинате и он мчался по коридору, как Бэмби на коньках. Удивление у него на морде, когда он первый раз увидел траву. Недоумение у дверей на веранду. Как он тыкал лапой в стеклянную дверь, по наружной стороне которой ползла божья коровка. В конце концов я погружаюсь в дремоту. Последнее, что помню, – Мэтт желает спокойной ночи.
Сон заключает меня в свои объятья, но облегчения не приносит. В кошмарах за мной гонится безликий мужчина, мои ноги увязают в реке чавкающей алой крови. Он меня догоняет…
Задыхаясь, резко просыпаюсь, руки хватаются за горло, чтобы оторвать воображаемые пальцы, которые меня душат. Сжимают, сжимают, сжимают…
Рядом никого.
Щелчком включаю ночник и иду к окну. Тепло ковра под голыми ногами убеждает, что я не сплю. С шумом отдергиваю занавески. Луна приветливо льет в комнату сливочный свет. В тени двигается фигура. Меня парализует страх. Я жду, когда человек обернется. Мое лицо – призрачное пятно в окне. Незнакомец, не поднимая глаз, продолжает путь.
Это не Юэн. Не он.
На углу он медлит, и отзвуки моих кошмаров скользят ледяными пальцами вниз по позвоночнику.
Глава 16
Беспокойная ночка, Эли? Погоди, то ли еще будет, когда ты вернешься домой. Я приготовил тебе сюрприз.
Пятница
Глава 17
Я металась между сном и бодрствованием, кошмары нападали с пугающей регулярностью. Наконец, в шесть утра, я спустилась с Бренуэллом в кухню. Зевая, насыпала в кружку кофе. С журчанием включилась древняя система отопления. Я потягивала живительную влагу и ждала, когда подействует кофеин.
Незаметно вошла Айрис.
Она кажется еще миниатюрнее в халате, который старомодно зовет капотом.
– Ты рано, Эли. Как себя чувствуешь?
– Хорошо, – отвечаю я без запинки, потому что так положено.
Избегаю немыслимого, невообразимого, непроизносимого.
– Поеду домой. – Поднимаюсь со стула, потому что здесь, среди секретов, лжи и уверток прошлого, не найти желанного чувства безопасности. Глупо было вообще на это надеяться.
Еду домой с неприятным, тянущим ощущением внутри. Так бывает в воскресенье вечером при мысли, что завтра опять в школу. Или когда возвращаешься на работу после солнечного летнего отпуска. Беру с заднего сиденья сумку, выпускаю Бренуэлла из заточения в багажнике, и мои страхи материализуются – на пороге пухлый коричневый конверт. Оглядываюсь через плечо. Потом поднимаю конверт.
ЭЛИ
Написано все тем же черным маркером. Теми же печатными буквами.
Захожу в дом и вскрываю пальцем конверт, то и дело приподнимаясь на цыпочки, как боксер, который настраивается перед поединком. Внутри прямоугольная коробочка. Антидепрессанты. Снаружи наклеена неоново-желтая бумажка для заметок.
Если вдруг не можешь жить после того, что сделала. Тик-так, Эли, время почти вышло.
Какое время? Комкаю записку холодными липкими пальцами. Отказываясь верить в происходящее, отчаянно мотаю головой, хотя знаю, что дальше оттягивать невозможно.
Нужно наконец выяснить, что произошло в ту ночь.
Выяснить, что я сделала.
Мистер Хендерсон снимает трубку после первого гудка.
– Вы можете меня загипнотизировать? – бессвязно выпаливаю я, даже не здороваясь.
– Конечно. Когда вам…
– Сегодня, сейчас! – Мой голос срывается.
Почти не колеблясь, он отвечает:
– Приму вас в одиннадцать.
Вываливая в миску Бренуэлла галеты, я звоню Джулс, чтобы отменить наш кофе, и рассказываю про мистера Хендерсона. Она решительно заявляет, что одну меня не пустит. Я ей благодарна. Нервничаю при мысли о том, что´ могу вспомнить, но прятать голову в песок больше нельзя. Если автор записок действительно пойдет в полицию, лучше знать, что произошло, и заранее все обдумать. Придумать план. «Придумать ложь», – поправляет голосок внутри, и я изо все сил его заглушаю.