На кухонном столе лежит упаковка розовых воздушных шаров и стопка серебристых тарелок и салфеток. Я сказала маме не позорить меня всякими там желе. Хочу только крутую еду. Пиццу и картофель фри, но не толстые ломти, как мама покупает в супермаркете, а тоненькие. Мелани сказала, что она такие ела в Америке. Мама, как обычно, сделала торт – я видела пластмассовую форму на холодильнике; надеюсь, она не заставит всех петь «С днем рожденья тебя». Мелани говорит, это для младенцев. На ее дне рождения была гора кексов в гофрированных бумажных формочках и никаких свечей. Хоть бы уже мама с папой скорее вышли из комнаты! Я доела кукурузные хлопья и оделась, а подарков нет как нет…
Вообще-то я не хотела праздновать день рождения дома. Даже поскандалила, и мне до сих пор стыдно. У мамы вытянулось лицо. У папы стали виноватыми глаза, когда он объяснял, что снять местное кафе и устроить дискотеку они не потянут по деньгам. С тех пор как он потерял работу, нам пришлось «затянуть пояса». Сначала я думала, мы будем меньше есть и одежда станет велика, но вышло даже хуже – прекратились походы в кино, бассейн и так далее. Я сказала маме, что обойдусь без дорогих фруктов и овощей, которыми она пичкает нас каждый день, и лучше схожу на каток. Она ответила «зря стараешься» и покачала головой, но я втайне считала, что папа тоже предпочел бы кататься на коньках, чем есть брокколи. Мы теперь не делаем вместе и половины того, что раньше. Его почти не бывает по вечерам, он не читает мне на ночь. Если я бужу его перед школой, он сердится, и от него странно пахнет. Мама говорит, что он «соберется», как будто он развалился на части как игрушечная лошадка. Я часами нажимала кнопку и смотрела, как она распадается на отдельные, скрепленные лишь веревкой и надеждой части, а потом вскакивает как ни в чем не бывало, когда я отпускаю кнопку. Вряд ли папа – как та лошадка. Ему просто нужен душ и «чертова удача».
– День рождения дома – это весело. Ты же мне веришь? – спросил он.
Я кивнула.
Я любила маму без памяти, однако папу я любила самую чуточку больше. Это он разрешает мне не спать после девяти и съесть «последнюю печеньку», которая неизменно превращается в три.
– Напиши список, чего ты хочешь, – продолжил он, – все что угодно.
Мама бросила на него один их тех взглядов, которые он прозвал «лазерными». Я в восторге устроилась за кухонным столом со стаканом молока и долго напряженно думала. Первой в списке, разумеется, шла косметика, большой набор из аптеки, как у Мелани, двадцать два оттенка теней. Двадцать два! А еще блеск и смывающийся розовый лак для волос.
– Можно мне айпод? У Мелани есть. Так круто!
– Все, что хочет моя девочка, – ответил папа.
– Мне подарят айпод, и у нас будет имидж-вечер, – небрежно бросила я Мелани, как будто только такого дня рождения всегда и хотела.
В ее глазах блеснула искорка восхищения. У остальных ребят в нашем классе были скучные дискотеки в местном кафе.
А еще новое платье-стретч, мини. Обязательно из «Топшопа».
– Рок-н-ролл рулит! – заявила Мелани, позвякивая браслетами на руке.
Мелани ходила на каблуках, даже в школу. Я пробовала надеть мамины, пока она была в ванне, и подвернула ногу. Попросила, чтобы мне купили туфли на каблуке. Если пораньше открою подарки, будет время порепетировать перед зеркалом, виляя бедрами, как Мелани. В конце списка я добавила куклу Братц. Я не собираюсь с ней играть, конечно, но, по-моему, они классные. Спрячу в шкаф, пока Мелани не уйдет. На всякий случай, чтобы она меня не обсмеяла.
Наконец скрипит дверь родительской спальни.
– С днем рожденья, принцесса!
Папа поднимает и кружит меня, как будто мне пять лет, и, хотя мне это нравится, я говорю, чтобы он потом так не делал.
– Боишься, что я тебя опозорю, а? – Он осыпает меня поцелуями, и я отворачиваюсь от его зловонного дыхания.
– С днем рожденья, родная!
Мама улыбается, но вокруг ее покрасневших глаз нет веселых морщинок-лучиков, и она едва на меня смотрит. А на папу не может смотреть вовсе. Я обхватываю его ногами за талию, как обезьянка, и заглядываю через его плечо в родительскую спальню. На шкафу, куда обычно кладут подарки, – пусто.
– Сейчас напеку тебе блинов с кленовым сиропом, а потом съезжу за подарками, – произносит папа, читая мои мысли.
Мама стреляет в него «лазером». Наверно, считает, что сладкое на завтрак – плохо. Папа приседает, я крепче обвиваю руками его шею, и он несет меня вниз по лестнице.
В доме пахнет чесночным хлебом. Мама на кухне гремит кастрюлями. В гостиной крутится диск с альбомом Аврил Лавин. Его подарила Мелани. Правда, Иззи нашептала, что она стащила его в музыкальном магазине. Я развернула обертку, а Мелани сказала, что покажет, как сбросить треки на айтьюнс и айпод. Уголки ее губ насмешливо дернулись, когда я объяснила, что подарок еще не принесли. Как будто я вру.
Мелани пришла со своим набором косметики и взяла на себя роль визажиста. Я тоже хотела попробовать, но она вырвала у меня кисточку и заявила, что она тут самая опытная. Наверно, так и есть. Ее мама выписывает «Космополитен», и мы на переменках передаем его по классу. От некоторых статей я чувствую себя жарко и странно, но одежда там очень клевая. Лорел еще нет, она вечно опаздывает.
– Уберите со стола все лишнее, через десять минут будет торт с чаем, – кричит мама.
Я встаю, но Мелани хватает меня за запястье.
– Я почти закончила!
Опять растопыриваю пятерню и смотрю, как Мелани наносит мне на ноготь большого пальца синий лак. Иззи сминает ненужную оберточную бумагу и швыряет в мусорное ведро.
– Где папа? – спрашиваю я в сотый раз.
Мама осторожно ставит на стол, покрытый сиреневым муслином, праздничный торт на розово-сиреневой подставке. В сиреневую глазурь воткнута серебристая надпись «С днем рожденья!» и двенадцать бело-розовых витых свечей.
– Скоро придет, – отвечает она, торопливо исчезая на кухне.
Ее слова меня не успокаивают. Он ушел давным-давно. В горле комок, подступают слезы. Он ни разу еще не пропускал мои праздники, даже когда целый день работал. Где он?
– Готово! – Мелани закручивает лак. – Подуй, чтобы высохли.
Она приподнимает брови, и я, чувствуя себя полной дурой, дую на ногти.
Внезапно хлопает входная дверь. В гостиную врывается папа: глаза выпучены, побелевшее лицо блестит от пота. В руках пусто.
– Наконец-то! – кричит из кухни мама.
– Папа! А где подарки?
Стоило словам сорваться с губ, как я тут же пожалела. Мне почему-то страшно, и когда я встречаюсь с ним взглядом, между нами проносится тысяча молчаливых извинений. Хочу сказать ему, что мне плевать на подарки, плевать на все, кроме того, что он пришел, но не успеваю – в дверь громко стучат.
– Лорен! – Я бросаюсь открывать, довольная, что она успела к чаю.
Вряд ли я слышу, что папа кричит мое имя, и только открыв дверь, понимаю, что совершила кошмарную, непростительную ошибку. На пороге полицейские.
– Джастин Кроуфорд! – произносит один из них.
Почти такой же высокий, как странный учитель по физике, которого нам прислали на замену на прошлой неделе. Заслоняюсь от солнца и разглядываю суровое, неприветливое лицо.
– Он в гостиной. – Голос у меня от волнения срывается.
Полицейские топочут по коридору, я бросаюсь следом. Пробегая мимо кухни, вижу, как мама хватает полотенце и обтирает руки. Мыльная пена плавно падает на линолеум, губы округлились буквой «О». Не знаю, зачем полиции папа, но внутри у меня странное ощущение, что дело плохо. Очень плохо.
– Джастин Кроуфорд! – повторяет полицейский, и чувство вины, оттого что я подвела отца, отходит на второй план. Я с облегчением оглядываю комнату.
Папы нет. Долю секунды я надеюсь, что они уйдут и все будет хорошо. Мама принесет пиццу, и, когда мы доедим цыпленка барбекю и последний кусок пепперони, растягивая между пальцами нити расплавленного сыра, я задую свечи и загадаю желание, чтобы полицейские никогда не возвращались. Мои мысли прерывает Мелани, которая размыкает розовые блестящие губы и произносит отчетливо и честно:
– Он за диваном.
Воспоминание прокручивается в памяти как в замедленной съемке.
Борьба. Перевернутая мебель. Папа вырывается, повторяет, что невиновен. У мамы трясутся колени. Прижав кулаки к груди, она истошно кричит: «Нет!» Торт качается на подставке и падает, бисквит разлетается по полу, свечи со щелчком ломаются, я плачу. Если нет двенадцати свечей, нельзя загадать желание. Тогда-то я и поняла, что они уведут папу и жизнь никогда не будет прежней.
Брат съежился в углу, прижал к груди совенка и качается взад-вперед. По пухлым щекам катятся слезы. Аврил Лавин поет «Complicated». На потолке воет пожарная сигнализация. Пахнет горелым чесночным хлебом. Но еще больше, чем боль, стыд и унижение, мне запомнился презрительный взгляд Мелани. И хотя что-то плохое сделал папа, ненавидела я именно ее.
– Эли! – Айрис легонько стучит в дверь. – Как ты там?
Как я? Напугана, одинока и опечалена – это и многое другое. Отвечаю, что все в порядке и что через пару минут спущусь. Убираю открытки и вину подальше в коробку, где их не видно, и выхожу в коридор. В старой комнате Бена приоткрыта дверь. Кровать у окна залита лунным светом. В ней сейчас, конечно, никого нет, но я почти вижу, как маленький Бен в пижаме с рисунком паровозика Томаса стоит на коленях и смотрит ввысь. Совенок Олли лежит на подушке.
– Эта самая луна? – серьезно указывал он пухлым пальчиком в небо, а потом на книжку.
– Эта, другой нет, – отвечала я.
Танцевали они… Лучезарная улыбка озаряла его лицо, когда он слезал с кровати, потирая руками сонные глаза. На краю земли. Его маленькая ручонка в моей. Танцевали они на краю земли. Кружимся, в пижамах и босые. И смотрели ввысь, на луну.
Айрис собирает на стол. Заварочный чайник накрыт красным вязаным чехлом. На Рождество Бен подарил ей кофеварку «Тассимо», однако вряд ли она хоть раз ее попробовала. Вертит между пальцами потертую шерстяную нить, с трудом подбирая слова. Наконец осторожно и взвешенно произносит: