– Бен, – повторяю уверенней, – я знаю, это ты.
Он изумленно открывает рот, и я снова чувствую запах ментоловых сигарет, которые он курит в стрессовых ситуациях. А ведь нет ничего более стрессового, чем убийство.
Мне ли не знать.
Глава 52
Я долго повторяла материал к пробным экзаменам в школе и забылась неспокойным сном около половины двенадцатого. В полночь резко проснулась и сначала не сообразила, что меня разбудило. Села на постели и потерла мутные глаза. Сквозь шторы пробивался лунный свет, на потолок ложилась тень от платяного шкафа – ничего необычного, хотя в ту ночь тени казались густыми и зловещими. Я нехотя спустила ноги с кровати. Шестое чувство нашептывало, что в доме что-то очень, очень не так. Сейчас вспоминаются мелкие детали: мурашки по коже и прикосновение махрового халата; меховые тапки, греющие ноги. Скрип дверных петель, когда я осторожно ее приоткрыла, надеясь, что разбудил меня Бен, однако в глубине души зная, что это не он. В доме еще пахло сосисками, которые мы ели на ужин. Теперь они лежали в желудке тяжелым жирным комом.
В приоткрытую дверь Бена, из которой лился мягкий мандариновый свет ночника, было видно его тельце, свернувшееся в кроватке. Совенок Олли упал на пол; Бену недавно исполнилось девять, но он продолжал спать с любимой игрушкой. Я собиралась поднять совенка, когда вдруг услышала шум – шепот, который становился громче и надрывнее.
Я медленно и осторожно прокралась на цыпочках к маминой комнате. Прижалась ухом к плотно закрытой деревянной двери.
С той стороны доносились приглушенные рыдания, и сначала я подумала, что плачет мама. Пальцы скользнули к дверной ручке, я хотела войти и утешить. Тут мама заговорила, и я поняла, что плакала не она. Мама была там не одна.
– Ты должна, Айрис, – медленно и хрипло произнесла она.
Ей все труднее становилось глотать и говорить. Мышцы горла и челюсти атрофировались. «Иногда способность говорить утрачивается первой, – сказал доктор, не поднимая головы. Кончик его шариковой ручки царапал что-то в маминой карте. – Вам повезло». Он сказал это без иронии, как будто мама должна радоваться, что ей больше не подчиняется левая рука и почти не подчиняется правая, что ноги ослабли и отказывались ее носить. Мягкость голоса, которая раньше успокаивала меня перед сном, давно исчезла.
Рыдания стали громче.
– Я знаю, это тяжело. Но…
– Тяжело?! – язвительно переспросила Айрис. – Ты просишь о невозможном!
– Но ты обещала.
– Нельзя меня этим попрекать. Когда я в первый раз устроилась на работу, а потом меня уволили за то, что я целовалась в архиве с помощником менеджера, ты тоже обещала, что не скажешь маме, а сама…
Я удивленно приподняла брови. Сложно было представить, чтобы Айрис с кем-то целовалась.
– Не сравнивай, – парировала мама, прогоняя из моей головы образ романтической Айрис.
– Да, знаю.
Воцарилась тишина. Я затаила дыхание и повернулась в направлении своей комнаты, чтобы сбежать, если Айрис пойдет к двери, но с той стороны опять донеслись рыдания.
– Я тебя люблю, – плакала Айрис. – И если есть хоть малейший шанс…
– Его нет, – категорично ответила мама. – Ты знаешь, его нет. Ты подаешь детям ложную надежду. Цепляешься за…
– Лучше ложная надежда, чем никакой! – с дрожью возразила Айрис.
– Но ты же знаешь! Знаешь!
Мамин голос уже много месяцев не был таким четким.
Снова стало тихо. Я вздрогнула и плотнее запахнула халат.
– Мне нужна твоя помощь. Пожалуйста! Ты должна согласиться!
От ее мольбы у меня защемило сердце.
– Я же здесь! Смотрю за детьми, домом, тобой. Я делаю все, что могу!
– Знаю, знаю, но станет только хуже.
– Ты моя сестра!
– Поэтому я на тебя и рассчитываю. Я бы сделала это для тебя.
– Но Эли! Бен! Он еще такой маленький.
– Вот именно, ради детей. Я и так пережила все прогнозы. Мне хуже и хуже. Ты хочешь, чтобы они тоже страдали? Кроме Джастина, ты – единственная, кто у них остался, Айрис. Пожалуйста!
Секунда тишины, и мама заплакала.
– Я не могу! Не могу!
Послышались тяжелые шаги. Я метнулась в тень, прижалась к книжному шкафу. Айрис сбежала по лестнице, зазвенела ключами. Хлопнула дверь, завелся мотор, а потом я услышала животный вой, который пронзил меня насквозь.
Было искушение сбежать, не нарушая мамино уединение, однако этот вой притянул меня к ее постели, и, обойдя инвалидное кресло, я скользнула к ней в кровать и обняла рукой за плечи. Скоро ее горе насквозь промочило мой халат. Мои щеки тоже были мокрыми.
К тому времени как мама подняла голову и ее красные глаза встретились с моими, рука у меня совсем занемела.
– Прости.
Ее речь снова стала привычно невнятной, как будто разговор с Айрис лишил ее последних сил.
– Что случилось, мам?
Страх жег как крапива, буйно разросшаяся в дальнем конце сада.
– Как сейчас помню день, когда ты родилась, – сказала мама мучительно медленно, отрешенно глядя в пространство. – Роды шли почти трое суток, схватки были невообразимые, невыносимые, но все это время твой папа сжимал мне руку и просил держаться, напоминая, что боль в конце концов прекратится и у нас появится чудо, ты. – Ее глаза затуманились. – Оно того стоило. Каждая секунда. Как только я увидела твое личико, поняла, что, не раздумывая, снова бы через все это прошла.
Она тяжело сглотнула. Я слушала молча, не желая вырывать маму из окутавшего ее воспоминания. Она так редко говорила о папе.
– Я люблю тебя, Эли. Пожалуйста, помни это, но… – Она покачала головой.
– Что, мам?
Она меня пугала.
– Но моя болезнь. Это невообразимо, невыносимо, и некому попросить меня держаться.
– Я тебя попрошу! И Бен, и Айрис!
Я перебирала в голове имена друзей, соседей, и вдруг поняла, что в последние три года все они куда-то исчезли. Из-за папиного ареста или маминой болезни – трудно сказать. Меня затопила печаль. Мама всегда была такой общительной. Я вспоминала, как часто взбегаю по лестнице, чтобы сесть за домашку, и, шагая мимо ее двери, на ходу кричу «привет». Или «пока», если иду на улицу. Как это мало! Меня жгли стыд и раскаяние. Я ужасно ее подвела.
– Прости, мам! Я буду чаще к тебе заходить.
– Я бы с радостью провела с тобой и Беном еще миллион дней, Эли. Дожила бы до тысячи лет, и все казалось бы мало, но…
Я с трудом разбирала ее слова. Ее утомленное лицо побледнело, стали заметнее бороздки у рта.
– …когда-нибудь придется с вами расстаться. Таков естественный ход вещей.
– Но не сейчас. Доктор сказал…
– Я не поправлюсь, Эли, – произнесла она безучастно. – Как бы ни храбрилась Айрис, что бы она ни говорила вам с Беном, я не поправлюсь. От двух до пяти лет, говорят врачи. Уже прошло три.
– Знаю, но… – Я замялась.
Хотела сказать «но я хочу, чтобы ты поправилась». Как будто от этого что-то поменяется… В отличие от Бена, я была достаточно взрослой и все понимала. Читала статистику в интернете. Мамино состояние еще больше ухудшится, и она умрет. Думать об этом было невыносимо.
– Это ужасно?
Я никогда раньше не спрашивала, как будто если не говорить вслух, то мама не будет страдать. Однако она страдала.
– Да, – ответила она медленно, без малейшей жалости к себе.
Меня снова кольнул стыд. Я вспомнила, какой вой подняли мы с Беном, когда подхватили ветрянку.
– У меня сводит мышцы, болят суставы. Пролежни от одной и той же позы, если только кто-нибудь меня не перевернет. Я беспомощна, во всем завишу от Айрис.
– Я буду помогать.
Я всегда знала, что такая зависимость для мамы ужасна, но подразумевала только малоподвижность, неспособность саму себя обслуживать. Никогда не задумывалась о физической боли, которую она испытывала. Страшно было даже представить.
– Наверно, очень тяжело, когда не можешь ходить.
– Дело не только в этом, – с большим трудом произнесла она. – Скоро пропадет речь. Мне еще повезло, что она продержалась так долго. Я не смогу с вами разговаривать.
– Сможешь. Когда в последний раз приходила медсестра, она рассказывала про специальные аппараты, помнишь? Есть разные способы…
– Например, питание через зонд, когда не смогу глотать? Я и так ем только пюре. Что это за жизнь, когда не можешь двигаться, говорить, есть? С момента постановки диагноза прошло три года, мне повезло больше, чем многим другим, но я устала, Эли.
– Да, прости. Уже очень поздно. – Я приподнялась, чтобы уйти и не мешать ей отдыхать.
– Не в этом смысле. Я скопила снотворное.
– Дать тебе таблетку?
Хотелось, чтобы от меня была практическая польза.
– Айрис должна была помочь мне их выпить. Все сразу.
Наступила тишина. Я мысленно переворачивала ее слова, точно они написаны на листке бумаги. Доходило не сразу. Даже сейчас не знаю, я действительно не понимала или не желала понять. Зажала рукой рот, как будто это у меня с языка сорвались страшные слова, и потрясенно смотрела на маму. Было чувство, что она меня предала.
– Ты не можешь нас бросить!
– Это все равно скоро случится. У меня больше нет сил терпеть, Эли. Я хочу уйти достойно, насколько это еще возможно. Но Айрис. Она… она…
– Ш-ш-ш… – Я обняла маму, прижавшись щекой к щеке, вдыхая розовый аромат крема, который дважды в день втирала ей в кожу Айрис.
Я лихорадочно придумывала, как ей помочь, но мысли возвращались к снотворному. Я в страхе гнала эту мысль. Кожа стала липкой от пота. Накатывали и отступали воспоминания.
Мама около дома темным зимним утром, мокрыми красными руками оттирает граффити на гараже. День за днем, пока идет суд, защищает меня по дороге в школу от репортеров, которые кидаются к нам, расталкивая друг друга. Сериал «Жители Ист-Энда», печенье с ванильным кремом и горячий шоколад. Вечера у телевизора, когда мы больше не могли позволить себе походы в кино: задернутые занавески, попкорн в мисках, мы с Беном стоим в очереди у входа в гостиную, а мама берет у нас самодельные