В течение первых нескольких дней в Диаспаре Хилвар повстречал людей больше, чем за всю свою предыдущую жизнь, но ни с кем не сблизился. Живя в такой скученности, обитатели города выработали известную сдержанность по отношению друг к другу, преодолеть которую было нелегко. Единственное уединение, которое им было ведомо, это уединение мысли, и они упорно оберегали его, даже занимаясь сложными и нескончаемыми общественными делами Диаспара. Хилвару было жаль их, хотя он и понимал, что они не испытывают ни малейшей нужды в сочувствии. Они не осознавали, чего лишены, им было неведомо теплое чувство общности, связывающее всех и каждого в телепатизированном обществе Лиза. Более того, большинство из тех, с кем ему случалось поговорить, сами смотрели на него с жалостью — как на человека, ведущего беспросветно скучную и никчемную жизнь, хотя все они были достаточно вежливы, чтобы не показать ему и вида, что они думают именно так.
К Эристону и Итании — опекунам Олвина — Хилвар быстро потерял всякий интерес, увидев, что это добрые люди, ко поразительно пустые. Его очень смущало, когда он слышал, как Олвин называет их отцом и матерью: в Лизе эти слова еще сохраняли свое древнее, биологическое значение. Требовалось постоянное умственное усилие — помнить, что законы жизни и смерти оказались перетасованы создателями Диаспара, и порой Хилвару казалось, — несмотря на все кипение вокруг него — что город наполовину пуст, потому что в нем нет детей.
Его интересовало, что же станется с Диаспаром теперь, когда его долгая изоляция подошла к концу. Лучшее, что мог сделать город, решил он, это уничтожить Хранилища Памяти, которые в продолжение столь долгого времени держали его замороженным. Чудесные сами по себе, настоящий триумф науки, создавшей их, они все-таки были порождением больной культуры, боявшейся слишком многого. Некоторые из этих страхов основывались на реальностях, но остальные, как теперь представлялось совершенно ясно, покоились лишь на разыгравшемся воображении. Хилвару было известно кое-что о той картине, которая стала вырисовываться в ходе изучения интеллекта Вэйнамонда. Через несколько дней это предстояло узнать и Диаспару — и обнаружить, сколь многое в его прошлом было просто выдумкой…
Но если бы Хранилища Памяти оказались уничтожены, через какую-то тысячу лет город был бы мертв, поскольку его обитатели потеряли бы способность к воспроизводству. Это была дилемма, от которой, казалось, некуда было уйти, но Хилвар уже нащупал одно из возможных решений. На любую техническую проблему всегда находится ответ, а народ Лиза достиг огромных высот в биологии. То, что было сделано, можно и переделать — если Диаспар этого захочет. Но сначала город должен осознать, что именно он потерял. Этот процесс займет много лет, быть может — столетий. Но это — начало. Очень скоро влияние первых уроков потрясет Диаспар так же глубоко, как и сам контакт с Лизом.
Лиз, впрочем, тоже будет потрясен до основания. Несмотря на всю разницу этих двух культур, они возникли от одного корня и питались теми же иллюзиями. Обе они станут здоровее, когда еще раз, спокойно и пристально вглядятся в свое потерянное прошлое.
24
Амфитеатр был рассчитан на все население Диаспара, и едва ли хотя бы одно из десяти миллионов его мест пустовало. Глядя вниз со своего места далеко наверху на огромный овал, Олвин не мог не подумать о Шалмирейне. У обоих кратеров была одна и та же форма, да и размера они были почти одинакового. Если бы заполнить воронку Шалмирейна людьми, она стала бы очень похожа на эту.
Была, однако, между ними и огромная разница. Огромная чаша Шалмирейна существовала, так сказать, во плоти, этот амфитеатр — нет. И никогда прежде не существовал. Это был просто фантом, рисунок электрических зарядов, дремлющих в памяти Центрального Компьютера, пока не наступила нужда вызвать их к жизни. Олвин отлично знал, что в действительности он находится в своей комнате и что все эти миллионы людей, которые его окружают, тоже сидят по домам.
Не однажды за тысячелетия жизнь города замирала, чтобы его население могло собраться на Великой Ассамблее. Олвин знал, что и в Лизе сейчас происходит нечто подобное. Но там просто встречались мыслями.
Большинство окружающих были ему знакомы. В миле от него и тысячей футов ниже располагалось небольшое круглое возвышение, к которому было сейчас приковано внимание всего мира. С трудом верилось, что можно что-то разглядеть с такого расстояния, но Олвин знал, что, когда начнутся выступления, он будет видеть и слышать все происходящее с такой же ясностью, как и всякий другой в Диаспаре.
Какая-то дымка возникла на возвышении в центре амфитеатра. Тотчас же из нее материализовался Коллитрэкс — лидер группы, в задачу которой входило реконструировать прошлое на основе информации, принесенной Вэйнамондом на Землю. Задача была невообразимо трудная, почти невыполнимая и не только из-за того, что были вовлечены огромные временные периоды. Лишь однажды Олвину удалось с помощью Хилвара прикоснуться к внутреннему миру этого странного существа, которое они открыли или которое открыло их. Для Олвина мысли Вэйнамонда оказались столь же лишены смысла, как тысяча голосов, надрывающихся одновременно в гигантской резонирующей пещере. И все же ученые Лиза смогли разобраться в этом хаосе, записать его и проанализировать уже не спеша. Прошел слух — Хилвар не опровергал его, но и не подтверждал, — что то, что обнаружили ученые, оказалось столь странно, что почти ничем не напоминало историю, картины которой все человечество считало истинными на протяжении миллиарда лет.
Коллитрэкс начал речь. Для Олвина, как и для каждого в Диаспаре, чистый, ясный голос исходил, казалось, из точки, расположенной от слушателя всего в нескольких дюймах. Затем — трудно было понять, каким образом, — точно так же, как геометрия сна отрицает логику и все же не вызывает никакого удивления у спящего, Олвин оказался рядом с Коллитрэксом в то же самое время, как он находился и на своем месте высоко на склоне амфитеатра. Этот парадокс ничуть его не удивил. Он просто принял его, как воспринимал все другие манипуляции с пространством и временем, предоставленные в его распоряжение наукой.
Очень коротко Коллитрэкс коснулся общепринятой истории человечества. Он говорил о загадочных людях цивилизаций эпохи Расцвета, которые не оставили после себя ничего, кроме горстки великих имен и каких-то тусклых легенд о Галактическом Сообществе. Даже в самом начале — так принято было считать — Человек стремился к звездам и в конце концов достиг их. Миллионы лет он бороздил пространства Галактики, прибирая к рукам одну звездную систему за другой. Затем из тьмы за краем Галактики Пришельцы нанесли свой удар и отобрали у Человека все, что он считал своим.
Отступление в тесные рамки Солнечной системы было горьким и продолжалось несколько столетий. Сама Земля едва избежала уничтожения благодаря легендарным битвам, которые гремели вокруг Шалмирейна. Когда все кончилось, Человеку остались только воспоминания и мир, в котором он родился.
С тех пор все было лишь затянувшимся скольжением по наклонной. И, как крайняя ирония, Галактическое Сообщество, которое надеялось повелевать Вселенной, покинуло даже большую часть своего собственного мирка и раскололось на две изолированные культуры Лиза и Диаспара — оазисы жизни в пустыне, которая разделила их так же эффективно, как это сделали бы звездные пропасти.
Коллитрэкс остановился. Олвину, как и каждому в гигантском амфитеатре, казалось, что историк смотрит прямо ему в глаза взглядом свидетеля таких вещей, в которые он и посейчас еще не в силах поверить.
— Вот и все, что касается сказок, в которые мы свято веруем с тех самых пор, как началась наша писаная история, — сказал Коллитрэкс. — А теперь должен вам сказать, что все эти сказки лживы в каждой своей подробности, лживы настолько, что даже сейчас мы еще не сумели полностью соотнести их с действительностью.
Он сделал паузу, чтобы значение сказанного дошло до каждого. После чего, медленно и тщательно выговаривая слова, передал Лизу и Диаспару знание, которое было получено от Вэйнамонда.
… Даже то, что Человек достиг звезд, было неправдой. Весь его крохотный мир ограничивался орбитой Плутона и Персефоны — межзвездное пространство оказалось барьером, преодолеть который Человек не в силах. Вся его цивилизация теснилась вокруг Солнца и была еще очень молода, когда… звезды сами пришли к ней.
Влияние этого события оказалось, должно быть, потрясающим. Несмотря на все свои неудачи, Человек никогда не сомневался, что настанет день и он покорит глубины пространства. Он верил в то, что если Вселенная и населена равными ему, в ней нет никого, кто превосходил бы его по развитию. Теперь Земле стало ясно, что она была неправа в обоих случаях и что в межзвездных глубинах существуют умы куда более великие, чем человеческий. На протяжении многих столетий — сначала в кораблях, построенных другими, а позже и собственной постройки на основе заимствованных знаний — человек исследовал Галактику. И повсюду он находил культуры, которые мог оценить, но с которыми не мог сравняться, а время от времени ему встречался разум, обещавший вообще выйти за пределы человеческого понимания.
Удар этот был невообразимо тяжек, но человечество не было бы самим собой, если бы не справилось с ним. Став печальнее и неизмеримо мудрее, Человек возвратился в Солнечную систему безрадостно размышлять над приобретенными знаниями. Он готовился принять вызов Галактики, и постепенно возник план, порождавший кое-какие надежды на будущее.
Когда-то физические науки представляли для Человека самый большой интерес. Теперь же он с еще большим горением накинулся на исследования в области генетики и науки о мозге. Он был преисполнен решимости добраться до самых пределов своей эволюции.
Этот великий эксперимент на протяжении миллионов лет поглощал всю энергию человечества. Коллитрэкс уложил все эти тяготы, все эти жертвы в нескол