По мере того, как каждый из нас завершал свою задачу, из его памяти стирали все воспоминания и замещали их тщательно разработанным рисунком новых, фальсифицированных, и личность человека оказывалась погребенной в электронных катакомбах города до тех пор, пока не придет время снова вызвать ее к жизни…
И вот настал день, когда в Диаспаре не осталось ни одной живой души. Бодрствовал только Центральный Компьютер, повинующийся внесенным в него указаниям и контролирующий Хранилища Памяти, в которых спали мы все. Не осталось ни одного человека, который бы сохранил контакт с прошлым… Таким вот образом в этот самый момент и начала свою поступь новая История…
Затем один за другим, через определенные интервалы, мы были вызваны из электронных лабиринтов компьютерной памяти и снова облеклись плотью. Диаспар принялся выполнять обязанности, для которых и был создан.
И все же некоторых из нас с самого начала обуревали сомнения. Вечность — срок долгий. Мы отдавали себе отчет в том, на какой риск идем, не предусматривая отдушины и пытаясь полностью отгородиться от Вселенной. С другой стороны, мы не могли обмануть ожиданий нашего сообщества и поэтому работать над модификациями, которые представлялись нам необходимыми, нам пришлось втайне.
Неповторимые были одним из наших изобретений. Им предстояло появиться через весьма продолжительные интервалы времени с тем, чтобы, если позволят обстоятельства, обнаруживать за пределами Диаспара все, что было достойно усилия, потребовавшегося бы для Контакта. Нам и в голову не приходило, что понадобится так много времени для того, чтобы одному из Неповторимых сопутствовал успех… Не ожидали мы и того, что успех окажется так грандиозен.
Несмотря на заторможенность своих способностей к критическому анализу, составляющую самую суть сновидения, Джизирак бегло удивился тому, как это Ярлан Зей может с таким знанием дела рассуждать о вещах, которые имели место спустя миллиард лет после того времени, когда он существовал. Это было очень странно… он, Джизирак, видимо, просто потерял ориентировку — где находится во времени и пространстве…
Путешествие тем временем подходило к концу. Стены туннеля уже больше не мелькали молниями мимо окон. А Ярлан Зей начал говорить с настойчивостью и властностью, которых у него раньше не замечалось:
— Прошлое кончилось. Мы сделали свое дело — для хорошего ли, дурного ли, и с этим — все! Когда вы, Джизирак, были созданы, в вас был вложен страх перед внешним миром и то чувство настоятельной потребности оставаться в пределах города, которое вместе с вами разделяют все граждане Диаспара. Теперь вы знаете, что страх этот ни на чем не основан, что он был навязан вам искусственно… И вот я, Ярлан Зей, тот, кто дал его вам, освобождаю вас от этого бремени. Вы понимаете?
На этих последних словах голос Ярлана Зея стал звучать все громче и громче, пока, казалось, не заполнил все пространство. Подземный вагон, в котором Джизирак двигался с такой скоростью, стал расплываться и дрожать, как будто сон подходил к концу. Изображение тускнело, но он все еще слышал повелительный голос, громом врывающийся в его сознание: «Вы больше не боитесь, Джизирак! Вы больше не боитесь!»
Он отчаянно пытался проснуться — так ныряльщик стремится вырваться на поверхность морских глубин. Ярлан Зей исчез, но все еще продолжалось какое-то междуцарствие: голоса, которые были ему знакомы, но которые он не мог точно соотнести с определенными людьми, поощрительно говорили с ним, он ощущал, как его поддерживают чьи-то заботливые руки…
И вслед за этим стремительным рассветом пришло возвращение к реальности.
Он открыл глаза и увидел Хилвара, Джирейна и Олвина, которые стояли подле него с выражением нетерпения на лицах. Но он едва обратил на них внимание — его мозг был слишком полон чудом, которое простерлось перед ним и над ним, — панорамой лесов и рек и голубым куполом открытого неба. Он оказался в Лизе. И ему не было страшно! Никто не беспокоил его, пока бесконечный этот миг навсегда отпечатывался в его сознании.
Наконец он повернулся к спутникам:
— Благодарю вас, Джирейн, — произнес он. — Мне, знаете ли, никак не верилось, что вы добьетесь успеха…
Психолог, выглядевший очень довольным, осторожно подкручивал что-то в небольшом аппарате, который висел в воздухе рядом с ним.
— Вы доставили нам несколько неприятных минут, — признался он. — Раз или два вы начинали задавать вопросы, на которые невозможно было ответить в пределах логики, и я даже опасался, что буду вынужден прервать эксперимент.
— Ну, а… предположим… Ярлан Зей не убедил бы меня? Что бы вы делали?
— Пришлось бы продержать вас в бессознательном состоянии и переправить обратно в Диаспар, где вы пробудились бы естественным образом и так бы и не узнали, что за время сна побывали в Лизе.
— Но тот образ Ярлана Зея, который вы мне внушили… Как многое из того, что он рассказывал, правда?
— Я убежден, что большая часть. Меня, впрочем, куда сильнее заботило, чтобы моя маленькая сага оказалась Не столько исторически безупречной, сколько убедительной, но Коллитрэкс изучил ее и не обнаружил никаких ошибок. Вне всякого сомнения, она полностью совпадает с тем, что нам известно о Ярлане Зее и основании Диаспара.
— Ну вот, теперь мы можем открыть город по-настоящему, — сказал Олвин. — На это уйдет уйма времени, но в конце концов мы сумеем нейтрализовать все страхи, и каждый, кто пожелает, сможет покинуть Диаспар.
— Уйма — это уж точно, — сухо отозвался Джирейн. — И не забывайте, что Лиз едва ли достаточно велик, чтобы принять несколько сот миллионов посетителей, если все ваши вздумают явиться сюда. Я не считаю, что это так уж вероятно, но исключать такую возможность нельзя…
— Проблема разрешается автоматически, — возразил Олвин. — Пусть Лиз крохотен, но мир-то велик! И с какой стати мы должны оставлять его пустыне?
— Экий ты все еще мечтатель, Олвин, — улыбнулся Джизирак. — А я-то думал, что же еще осталось для тебя?
Олвин промолчал. Джизирак сформулировал вопрос, который все настойчивее и настойчивее звучал в его собственной голове все последние несколько недель. Он так и остался в задумчивости, бредя позади всех, когда они стали спускаться с холма в направлении к Эрли.
Не станут ли столетия, предстоящие ему, тусклыми, лишенными каких бы то ни было новых впечатлений?
Ответ был в его собственных руках.
Он разрядил заряд, уготованный ему судьбой. Теперь, возможно, он мог начать жить.
26
В достижении цели есть особая печать. Она — в осознании того, что цель эта, так долго остававшаяся вожделенной, наконец покорена, что жизни теперь нужно придать новые очертания, приспосабливать ее к новым рубежам.
Олвин в полной мере познал эту печаль, когда бродил в одиночестве по лесам и полям Лиза. Даже Хилвар не сопровождал его, потому что в жизни каждого мужчины наступает момент, когда он отдаляется и от самых близких друзей.
Блуждания эти были не бесцельными, хотя он никогда не решал заранее, в каком селении остановится на этот раз. Но какое-то определенное место искал он. Ему нужно было новое настроение, какой-то толчок… в сущности, новый для него образ жизни. Диаспар теперь в нем не нуждался. Семена, которые он занес в город, уже быстро прорастали, и он теперь ничего не мог сделать, чтобы ускорить или затормозить перемены, происходящие там.
Этому мирному краю тоже предстояло перемениться. Олвину часто приходило в голову, а правильно ли он поступил, открыв — в своем безжалостном стремлении удовлетворить собственное любопытство — древний путь, связывающий обе культуры? Но, конечно же, лучше было, чтобы Лиз узнал правду, — ведь, как и Диаспар, он покоился на собственных опасениях и беспочвенных мифах.
Иногда Олвин задумывался и над тем, какие черты приобретет новое общество. Он всей душой верил в то, что Диаспар должен вырваться из темниц Хранилища Памяти и снова восстановить цикл жизни и угасания. Знал он и то, что, по глубочайшему убеждению Хилвара, в этом нет ничего невозможного, хотя детали предлагаемой методики и оказались для Олвина слишком уж сложны. Что ж, тогда, может быть, снова наступят времена, когда живая человеческая любовь не будет для Диаспара чем-то недостижимым.
Неужели, раздумывал Олвин, любовь и была тем, чего ему всегда не хватало в Диаспаре, и ее-то на самом деле он и стремился найти? Теперь он слишком хорошо понимал, что, когда играющая молодая сила натешена, а честолюбивые устремления и любознательность удовлетворены, остается еще нетерпение сердца. Никому не дано жить настоящей жизнью, если его не осенял прекрасный союз любви и желания, который и не снился Олвину, пока он не побывал в Лизе.
Он бродил по поверхности планет Семи Солнц — первый человек за миллиард лет. Но теперь это для него мало значило. Порой ему представлялось, что он отдал бы все свои достижения, если бы только мог услышать крик новорожденного и знать, что это дитя — его собственное…
В Лизе он в один прекрасный день мог найти то, к чему так стремился. Людям этого края были свойственны сердечная теплота и понимание других, чего — теперь ему это было ясно — не было в Диаспаре. Но прежде чем он мог предаться отдыху и обрести покой, ему предстояло принять еще одно решение.
В его руки пришла власть. Этой властью он все еще обладал. Это была ответственность, которую он когда-то искал и взвалил на себя с радостью, но теперь он понимал, что не найдет успокоения, пока эта ответственность будет лежать на нем. И вместе с тем, отказаться от нее означало предать оказанное ему доверие.
… Он обнаружил, что находится в селении, изрезанном массой каналов, и стоит на берегу большого озера. Разноцветные домики, замершие, словно на якорях, над едва заметными волнами, составляли почти неправдоподобно красивую картину. Здесь была жизнь, от домиков веяло теплотой человеческого общения и комфортом — тем, чего ему так не хватало там, среди величия и одиночества Семи Солнц. Здесь-то он и принял свое решение. Настанет день, когда человечество снова будет готово отправиться к звездам. Какую новую главу напишет Человек там, среди этих пылающих миров, Олвин не знал. Это была уже не его забота. Его будущее лежало здесь, на Земле.