Но Юрий Петрович в том виноват не был. Это Лариса Матвеевна, рассказывая о своем увлечении театром в московские студенческие годы, стала вдруг вспоминать, как, приехав в Булавинск, она было затосковала, но потом обнаружила, что в городе был очень неплохой драматический театр.
Лариса пересмотрела в нем весь репертуар и даже оказалась консультантом на одной постановке милицейского детектива. Точнее, консультантом числился начальник городского управления внутренних дел, но он, занятый своими делами, появился в театре два раза: при встрече с актерами, занятыми в спектакле, и на премьере. А Лариса уже перезнакомилась со многими и поэтому с удовольствием помогала делать из самострока усть-басаргинских щелкоперов нечто пригодное для зрителей.
Постановка такой пьесы нужна была, как объяснил Ларисе режиссер и актер Владимир Щербань, чтобы отчитаться по строкам годового плана «Остросоциальная современная пьеса» и «Пьеса местного автора».
Щербань смеялся: «Мы одной этой пьесой» – она называлась «Тревожный звонок», помнила Лариса, – «одним „Звонком“ удовлетворим сразу все инстанции, тем более что у нас местных авторов – целых два».
Он надеялся, что после этой штуки ему дадут поставить «Носорогов» Ионеско. «Пусть попробуют не дать, – говорил он храбро. – Пьеса напечатана в „Иностранке“, а то, что она антибуржуазна и подходит под строку „Зарубежная пьеса прогрессивной направленности“, я им докажу на пальцах».
Однако история с этой постановкой закончилась совсем не тем, на что он рассчитывал. На премьеру неожиданно завалилось областное начальство – вероятно, басаргинские авторы постарались, а среди них – Анатолий Иванович Манаев, завотделом административных органов обкома.
Этот нестарый, дородный мужчина с пышными седеющими волосами и тяжелым взглядом серых глаз, как говорили, пришел в обком из органов, при этом добавляя, что где-то он погорел. Забегая вперед в своем рассказе, Лариса отметила, что в конце концов ей, с ее неукротимой въедливостью, удалось выяснить, что погорел Манаев не как коллега Штирлица, добывая за рубежами Родины секреты, важные для повышения обороноспособности, а находясь на должности начальника облуправления КГБ где-то в Белоруссии и завязав там роман с женой второго секретаря. Партия не смотрела сквозь пальцы на слишком нахальных адюльтерщиков в собственных рядах.
Среди персонажей постановки, где наряду с положительными героями наличествовали и антиобщественные элементы, Манаев зорко углядел молодую жену Щербаня, первую красавицу театра, Веру Ковригину, исполнявшую небольшую роль комсомолки, связавшейся со спекулянтами. «О дальнейшем можно не рассказывать», – заметила Лариса Матвеевна в этот момент своего повествования. Однако были и некоторые подробности.
На премьерном банкете Манаев, нимало не смущаясь присутствием первого секретаря обкома и в связи с этим всей областной и городской партийной элиты, произнес особый тост в честь Веры, пожелав ролей, достойных ее блистательного дарования, и успеха на лучших сценах страны. Манаев пригласил Веру на танец, а через несколько дней она получила приглашение в труппу от главрежа областного театра драмы, носившего со времен революционных двадцатых имя «Красный Прометей».
Вера отказалась: при том, что она была красавица, в театре ее звали Снежная Королева не только из-за роли, которую она играла в детском спектакле. Вера умела смотреть на окружавший ее мир немного сверху, а иногда и с каких-то парнасских или даже олимпийских высот. Щербаня она считала гением, а провинцию – платой за нежелание гнуться и приспосабливаться. Собственно, и «Звонком» она была недовольна, но Щербань убедил ее, что настоящий гений и из дерьма должен уметь сделать конфетку. Она хотела дождаться настоящего успеха, а Манаев даже не удосужился как-то прикрыть свои намерения – ведь в «Красный Прометей» приглашали только Веру, а о постановщике расхваленного спектакля Щербане словно забыли.
В конце концов за невнимание Веры к навязчивому меценату чета раплатилась по полной. Их оставили наедине со старым репертуаром, а в провинциальных театрах он обновляется быстро. При этом местные гэбэшники неожиданно прозрели и стали в каждой постановке или даже роли Щербаня находить элементы антисоветчины, диссидентские настроения, безыдейность, натурализм и так далее. Всего-навсего в течение двух сезонов муж и жена из звезд труппы превратились в изгоев, чье положение стало выглядеть хуже, чем у театрального старожила и горького пьяницы Саши Львова. Конечно, они держались. Сколько могли, делали вид, что ничего не произошло.
Первой поняла, что прежняя жизнь кончилась, Вера. «Из опального их положения она смогла извлечь выгоду, которую можно оценить только с годами, – заметила Лариса. – Вера родила Щербаню сына».
Молодого отца это воодушевило, он брался за любую работу, но относительно без проблем мог заработать деньги только на сдельщине подсобным рабочим булавинского горнообогатительного завода. Даже попытки выехать в дальние села с концертами – Щербань прекрасно читал Гоголя и Чехова, – как правило, срывались.
Наконец главреж сказал Щербаню недвусмысленно – в ответ на прямой вопрос, но наедине и на открытом воздухе: «Старик, ты же знаешь, даже если я теперь дам тебе роль в своей постановке (после „Звонка“ о „Носорогах“, естественно, можно было не заикаться – Щербань вообще не получил больше ни одной постановки), ты в ней не сыграешь. Потому что самой постановки не будет. То же и с Верой, если не хуже. Так что один вам от меня совет: уезжайте отсюда. С Манаевым вы не договоритесь, этот кот оскорблен до самых черных глубин своей, так сказать, материалистической души, а в его подчинении столько мальчиков в синих погонах, которым надо для продвижения по службе особо проявлять бдительность на идеологическом фронте, что в покое все они вас не оставят долго. Так что – уезжайте и молите Бога, чтобы Манаев не послал вслед за вами наводку коллегам, бдящим на вашем новом месте жительства».
Так или иначе, семья из города уехала в Ростовскую область, потом перебрались в Тюменскую… Лариса некоторое время переписывалась со Щербанем, потом письма от него перестали приходить, а через несколько лет она узнала, что с Верой они разошлись.
Потом, уже в годы перестройки, Щербань поставил две яркие постановки – Островского и Ростана – на малых сценах в Москве, взялся за третью – все тех же «Носорогов» с группой актеров из разных ленинградских театров – и умер внезапно от сердечной недостаточности после одной из репетиций.
– Это сейчас говорят: острая сердечная недостаточность, – заметила со вздохом Лариса, – а ведь в русском языке есть более точное по сути определение: разрыв сердца. – Да. Манаев здравствует, – продолжила она. – Постарел, конечно, но иной раз думаешь, что теперь у него власти больше, чем прежде, при коммунистах. Ну кто он был тогда? Партийный работник, направленный на укрепление КГБ в хрущевские времена. Конечно, несмотря на их партийную дисциплину, впрочем своеобразную, власти имел немало. Как они «контору» укрепляли, понятно каждому из нас…
Здесь Гордеев вновь восхитился абсолютному прямодушию этой женщины, которой было ровным счетом наплевать на то, имеет ли какие-то родственные отношения ее собеседник с людьми, причастными к этой ненавистной для нее организации. Господин адвокат таких родственников не имел, однако ему стало не очень уютно. Впрочем, мог ли он утверждать, что его мягкая оппозиционность по отношению к прежней власти была более справедлива, чем непримиримость Ларисы?!
Ведь она напомнила о том, на что он как-то не обратил особого внимания, хотя для юриста это был явный прокол. Еще на XXII съезде прожженный чекист Шелепин говорил о том, что в условиях преодоления культа личности – как красиво, как жизнеутверждающе звучит – органам безопасности надо сосредоточиться на профилактической работе, не только расследовать уже совершенные преступления, но главным образом предупреждать их.
Однако понятно, что в профилактике по идеологическим признакам – необозримое поле для всяческих злоупотреблений. Ведь всегда можно сказать, что человек, который сегодня читает иностранные газеты, назавтра захочет читать то, что включено в запретительные списки. То ли народ, то ли поэты-халтурщики в жанре актуальной сатиры мигом откликнулись гениальным двустишием: «Сегодня – сигареты „Кент“, а завтра – вражеский агент». История Щербаня и Ковригиной – лишь одна из тысяч, когда жизненные судьбы без вины виноватых ломались без суда и следствия.
Как была убеждена Лариса, именно на такой своеобразной «профилактике» идеологических преступлений сделал карьеру Манаев, дослужившись к началу перестройки до звания генерал-майора госбезопасности, то занимая кресло в руководящем кабинете «конторы», то вновь становясь партийным функционером.
Правда, в годы перестройки его к тому времени уже немалый возраст помешал ему подняться выше и дальше по ступеням власти, но он очень предусмотрительно смог перевестись в Булавинск на должность зампредгорисполкома, откуда вдруг перекочевал как бы в бизнесмены, став директором Дома быта, который быстро был превращен в товарищество с ограниченной ответственностью. Одновременно в Булавинске был создан Фонд поддержки отечественных предпринимателей и производителей, во главе которого также встал Манаев.
Новую власть трясло не меньше, чем коммунистов накануне, политические фигуры исчезали с исторической арены столь же быстро, сколь неожиданно появлялись на ней. 27 августа 1991 года главой администрации Усть-Басаргинской области был назначен Карл Иванович Еремеичев, о котором Лариса Матвеевна сказала кратко: допускаю, ветеринаром он мог быть и хорошим, но при чем здесь люди?
Дело в том, что Еремеичев после окончания сельхозинститута начинал как ветеринарный врач, потом работал директором межрайонной ветеринарной лаборатории, откуда и был взят на партийную работу. Здесь он дослужился до секретаря обкома, затем уже в девяностом году был избран председателем облисполкома. Своим выдвижением Карл Иванович был обязан вовремя посланной – то есть до падения ГКЧП – телеграмме в поддержку «действий Президента РСФСР по восстановлению конституционного порядка».