Увидели костер часовые на утесах по обе стороны родного фиорда: недалеко отплыл Гуннлауг от собственного дома. Но кто в том костре горит, часовые не узнали еще очень долго, потому что возвращаться из похода на другой же день Гуннар счел плохой приметой.
И без того непонятно, куда девать закованного пленника. Может, подарить его Ньерду?
– Хорошая мысль, – согласился кормщик, вороша давно потухшие угли. – Наши отправились в Валгаллу, а ирландцы ушли сопровождать их. Корабль и тот сгорел. Так что Ньерд не получил никого. А если морской хозяин обидится, малой кровью мы не откупимся…
Ночевать встали на лесистый островок, давно знакомый всем людям Гуннара. Ровно дневной переход. Бой и погребение задержали хирд, но сильный северный ветер и ясный долгий закат позволили наверстать упущенное.
Корабль не вытаскивали на берег: завтра отплывать рано.
Развели огонь и заварили кашу с мясом. Пустили по кругу рог с пивом, Гуннар помянул словом скальда павших в битве: и смелых ирландцев, и победивших викингов.
Рабов тоже накормили, позволили вымыться, чтобы на торгу в Бирке те выглядели повеселее. Затем викинги расставили стражей и улеглись, кто где; устали до того, что никто не лез к новым девкам.
А поговорить с закованным пленником хевдинг так и не успел за всем этим. Порадовался только, что никакой болезни не случилось в Ирландии, значит, им тоже хворь не угрожает.
Но почему же тогда кнорр побежал через бурное Северное Море, не дожидаясь весны?
Хевдинг проснулся заполночь; такое случалось. Поднялся, протер глаза.
Светила нарождающаяся луна. Кормщик Харальд ворошил потухший костер – то ли хотел согреться, то ли тосковал о погибшем сыне. Богатырь Ярицлейв промывал соленой водой порез на левой руке: щиплет не беда, беда, коли дергать станет!
Закованный пленник тоже не спал. Сидел против огня, и смотрел на Харальда угрюмо, как и тот на пленника; вот потому-то проснувшийся Гуннар и предложил отдать загадочного молодца Ньерду, отчасти в шутку, и Харальд-кормщик ответил, как он всегда отвечал, то ли всерьез, то ли нет.
Пленник же рассмеялся коротко – по всей видимости, знал язык и понял уготованную судьбу, только вот не испугался той судьбы совсем нисколечко.
Гуннар умылся и оглядел стан: все спали. Никто не теребил новых рабынь, стража исправно ходила дозором. Хевдинг воротился к разгорающемуся костру и отхлебнул жидкой каши из казана.
Харальд кивнул на пленника:
– Почему ты пощадил его? Я же видел, что ты хотел убрать помеху прямо там – что удержало твою руку?
Гуннар нашарил в кошеле ключ, снятый с пояса старшего ирландца.
– Обещаешь не причинять нам вреда, если сниму цепи?
– Христом-богом клянусь! – выговор у пленника оказался чистый, ни в словенскую мягкость, ни в отрывистый лай саксов, ни в ютскую длинноту, ни в галльский распев. Обычная северная речь, но вот не северянин вовсе, чутье Плохого Скальда еще не подводило.
Тогда Гуннар вогнал ключ в холодную колодку, провернул. Снял кандалы, взвесил на руке: вместе с обрывком цепи можно перековать на хороший топор. А если так, то и подарить не зазорно.
Хевдинг отошел на морскую сторону и могучим размахом зашвырнул кандалы в воду:
– Вана-Ньерд! Возьми это драгоценное железо и пропусти нас по Лебединой Дороге!
После чего вернулся к огню и обратился к Харальду:
– Слыхал ты о валькириях Фрейи?
Старик медленно кивнул, жмурясь на пламя:
– Есть валькирии Одина, на крылатых конях. А есть валькирии Фрейи, которые на зачарованных кораблях. Людям они являются как огромные каменные острова, что не тонут в море, словно большие льдины.
Пленник осторожно растирал запястья, и снова усмехнулся понимающе. Гуннар спросил:
– А знаешь ли Эйнара Детолюба?
Старый кормщик снова прижмурился, подавил зевок, почесал за ухом:
– Он большой охотник ловить рабенков на копье, кто же про него не слышал. За то и прозвали Детолюбом.
В костре громко треснула ветка. Жестом Гуннар велел пленнику принести еще дров, и тот, вполне понимающе кивнув, поднялся. Два шага – и растворился в темноте.
– Не сбежит?
– С нашего-то берега? Нам тут все норы известны, поутру найдем… Так вот, Харальд, валькирии Фрейи как-то поймали в море Эйнара Детолюба. Я услышал об этом два месяца назад на тинге, но не сразу поверил.
Северный ветер загудел над верхушками елок. Пламя пригнулось, лизнуло носки мокрых сапог, выровнялось и оказалось втрое против прежнего. Луна уже ушла, сияли звезды, колыхались в сыром воздухе. Пленник с охапкой дров появился бесшумно, высыпал ветки чуть поодаль, а две-три сунул в огонь, и от них поплыл запах смолы.
– С живого дерева рубил?
– В темноте хвороста на земле не видать, не взыщи, господин, – безразлично отозвался пленник, – а и ножа никто не давал мне. Руками отламывал.
– Так что там Детолюб?
Гуннар выдохнул и ответил медленно:
– Валькирии Фрейи как-то самого его поймали в море и трое суток с копья на копье перебрасывали. Зачаровали так, чтобы не умер. А потом швырнули прямо ко двору Олава Святого, к тому каменному дому, что выстроил конунг в Бергене.
– И что?
– Что-что, епископ в Бергенхусе развеял зачарование, и тогда умер Эйнар к троллям. Но перед гибелью открылся ему пророческий дар и сказал он, что видел чудеса, которых не может описать. И что сейчас идет битва за самое существование Мидгарда, что Рагнарек уже вокруг нас. А в такое время, кажется мне, лучше не убивать без крайней нужды.
Харальд почесал бороду, выгоревшую до непонятного цвета. Вздохнул:
– Так вот почему войны везде. Конунг Сигурд ходил в крестовый поход, в самый Иерусалим. И, как сказано в книгах Молодого Христа, "принес не мир, но меч". Со смертью же Сигурда и вовсе вернулись времена Эйрика Кровавой Секиры или Хакона Могучего. Сегодня бонды твоей округи дерутся за тебя, а завтра они же обкладывают соломой твой собственный двор. И все потому, что ты не поклонился их богу. Или, что еще хуже, поклонился недостаточно почтительно.
– Зато есть нужда в добрых мечах, место героям, слава и серебро.
– Дождется ли наш дом возвращения с тем серебром? Что-то не сильно я жалею о мире сегодняшнем.
– А я не думаю, что новый мир окажется лучше, – сказал Гуннар столь же внезапно, как и проснулся посреди ночи. – Раньше викинги привозили домой славу и добычу. Сейчас мало кто ходит в викинг, еще меньше людей возвращаются. Не каждый приносит хотя бы славу. А о добыче, достойной саги, последний раз мы с тобой слышали от отцов. Так что все большее число людей служит городам или конунгу, не кладет Одину положенного, а молится Молодому Христу. Я часто думаю: не последние ли мы на Лебединой Дороге?
– Подожди, малец, – кормщик покривился, пытаясь ухватить горячий казан. – Речь пока не о том, к добру или худу переменится мир. А о том, чтобы Мидгард хотя бы не исчез совсем.
Гуннар Гуннлауг тоже почесал бороду:
– Ведь я почему еще на тинге не поверил? Можно ли судить о делах богов по рассказу Детолюба, обезумевшего тогда от одной только боли? Взаправду ли видел он чудеса?
– Взаправду! – глухо, как из бочки, вступил пленник. – Сам я жил в чертогах морского царя, и могу рассказать все, как есть. А возвратите гусли, так и спеть. Речь вашу, как вы можете слышать, я знаю неплохо. А еще я знаю "Сагу об Эгиле", и не прочь выкупить свою голову песней, как там сказано.
Гуннар поглядел на пленника с облегчением: так вот в чем твоя загадка!
– Ты не Эгиль сын Скаллагрима, – буркнул старый кормщик. – Мы не знаем, сочинишь ли ты достойную песнь.
Золотобородый взбугрил плечи, сжал и разжал пальцы:
– Но и твой хевдинг тоже не король Адальстейн, повелитель англов и бриттов. Хотя воин хороший, тут не поспоришь.
Пленник повернулся к светлеющему рассветному небу, перемолчал, но все же собрался с духом и опять заговорил с хевдингом:
– Тебе не зазорно принять мою песню, Гуннар Змеиный Язык, ты же сам скальд, и отличишь хорошее от плохого.
– Что посоветуешь, Харальд?
Кормщик прищурился на блекнущие звезды:
– Бирка и Бергенхус рядом только в тех новых писаниях, что раздают жрецы Молодого Христа. А ведь нам еще до Бергена плыть и плыть. Принимай песню, хевдинг.
– Серебра при нем все равно нет, зато полные глаза ненависти, – прибавил тут и проснувшийся Ярицлейв. – Не получится из него послушный работящий трэль.
– Хорошо, коли вы, мои друзья, желаете послушать, пусть поет, – Гуннар ухмыльнулся. – Пусть поет всю дорогу до Бергенхуса. А вы же и судите, стоит ли головы его песня. Не понравится, продадим его в Бергене, на том и делу конец.
– В Бергене надо бы послать вести домой, – прибавил Харальд. – С твоего позволения, хевдинг, я приищу гонца.
– На том и порешим, – Гуннар поднялся. – Собирайтесь, лежебоки! Церковь сама себя не разграбит!
Викинги посмеялись, но зашевелились быстрее, и уже к восходу кораблик бежал по Лебединой Дороге, подгоняемый крепким северным ветром.
Гусли свои пленник нашел в том самом плоском ящичке, по виду как для письменных принадлежностей. Только никто не сумел того ящичка ни открыть, ни взломать, а и не беспокоился о том золотобородый певец. Знал, верно, что колдовской защиты не превозмочь корабельному священнику Аслаугу, вот если бы сам епископ в Бергенхусе… И то навряд ли!
Хозяину гусли раскрылися сами, а заиграли громко и ясно – на длинной палубе всякий услышал, рабы и те спины выпрямили.
Впрочем, Гуннар и без музыки не морил трэлей голодом: с тощей овцы сколько той шерсти?
– … Ведома ли молодцам да под красным парусом песня-сказ былинная, достоверная, о купце из Господина Великого Новагорода?
– Ведома!! – ревели викинги.
– А ведомо ли молодцам да под красным парусом, сколько в песне той правды-истины?
– А откуда нам знать, что есть истина? – снова изумлялись викинги, точно попадая в мелодию. – Те ли мы жрецы ли священники?