– Я майор драгунского полка барона фон Дельвиг, Рейнгард фон Бейер, ваше высочество. Если господин Панин даст себе труд вспомнить офицеров, бывших при покойном императоре…
Никита Иванович Панин прищурился.
– Если бы вас обрить, сударь, я бы мог утверждать, точно ли вы фон Бейер.
– Если ее высочество прикажет, могу и обриться. Но это будет преждевременно, – возразил мнимый Эрлих, так привыкший к фальшивой фамилии, что его собственная даже не сразу выговорилась.
– Что вы этим желаете сказать?
– То, что я желаю служить ее высочеству всеми возможными способами. И я буду счастлив в тот день, когда смогу присягнуть на верность супругу ее высочества… императору российскому Павлу!..
– Ого! – воскликнул Петр Иванович Панин. – Кажется, нам подсунули тухлую наживку и ждут, чтобы мы клюнули!
– Вы не верите мне, это правильно, что не верите! Но я могу доказать вам, что действительно тот, за кого себя выдаю.
– Любые бумаги можно подделать.
– Как раз бумаг у меня нет. Мне пришлось расстаться с ними на берегу речки Деркул.
– Что?!.
– И спрятать их на груди у покойника, чтобы его приняли за меня. Я – из той пятерки голштинских офицеров, что, обманувшись, бежала к самозванцу в надежде на чудо. Как вам известно, чуда не случилось, мертвец не воскрес.
Признавая свое участие в пугачевском бунте, мнимый Эрлих, он же Бейер, сильно рисковал. Но другой столь же действенной рекомендации у него не было.
– Вы надеялись воскресить покойника? – холодно спросил Петр Иванович.
– Да, ваша светлость.
– Но вы сразу поняли, что бунтовщик – не покойный император. Как же вы оказались у Деркула?
– Нас стерегли, ваша светлость. Бежать зимой мы не могли – мы бы замерзли в степи. А летом за нами строго следили. Мы были необходимы самозванцу как свидетели. Когда появилась возможность, мы ушли от него с отрядом Перфильева. Я дорого заплатил за свою ошибку, я дважды был ранен. Но моя верность императору Петру осталась прежней! – выкрикнул Бейер.
Это было правдой, и двое опытных государственных мужей, полководец и политик, переглянулись так, что стало ясно – готовы поверить.
– Господа, если этот человек желает нам служить, мы должны его принять, – вдруг сказала великая княгиня.
– Я понятия не имею, какая от него может быть польза, – возразил Никита Иванович.
– От меня может быть немалая польза, – не вставая с колена, заявил Бейер. – Я желаю служить великому князю Павлу и желаю видеть его на троне. Думаю, что многие хотят того же. Я присягнул покойному государю Петру, это – исполнение присяги. Ваше высочество, я буду счастлив, когда вас назовут императрицей российской…
Великая княгиня улыбнулась.
Бейер знал, как ей угодить.
И Петр Иванович Панин улыбнулся. Он не ладил с императрицей Екатериной, и то, что он давал советы по строительству крепости, где в случае провала неведомого Бейеру заговора могли бы на время укрыться Наталья Алексеевна и Павел Петрович, возможно – со своим ребенком, давало Бейеру надежду – он и этому господину, кажется, сумел угодить.
– Погодите, господа. Все не так просто! – воскликнул Никита Иванович. – Тому, кто служит, платят. Я не собираюсь платить человеку, который мне кажется подозрителен. Где гарантии, что его к нам не подослали? Я не хочу за свои же деньги приобрести камеру в казематах Петропавловской крепости.
– Я не прошу денег, они у меня есть. Для того чтобы послужить сыну моего покойного императора, деньги найдутся, не так уж много их требуется, – сказал Бейер. – А потом – потом, думаю, у вас уже не возникнет подозрений…
Все четверо говорили об одном, однако произнести точные слова опасались. Но через несколько минут должен был появиться пятый, и Бейеру хотелось покончить с разговором, пока любовник великой княгини не вмешался. Поди знай, что у него на уме и не захочет ли он оставить свою женщину всего лишь великой княгиней; став императрицей, она может и отречься от него, спровадив с важным поручением куда-нибудь в Патагонию…
Оставалось то, ради чего он сейчас рисковал головой.
– Ваше высочество, прошу считать меня самым преданным своим слугой, – сказал, вставая на ноги, Бейер. – Я пущу в ход все средства, какие мне доступны, и буду доносить о своих делах господину Панину…
Он посмотрел на Петра Ивановича, зная, что этот – самый надежный союзник.
– Ну, поглядим, – буркнул полководец.
– Мне не требуется ничего, ваше высочество, только одобрение господина Панина. Мы случайно оказались врагами, ваше высочество, но такого врага можно только уважать… и я ничего не предприму без одобрения господина Панина…
– Сперва я должен понять, тот ли вы, за кого себя выдаете, и не получаете ли жалованье в личной канцелярии господина Шешковского.
– Проверяйте, коли угодно. В столице служат голштинцы, и их нетрудно отыскать. Покажите меня им. Они меня опознают. Что же до господина Шешковского… Клянусь, не знаю, что тут можно сделать. Сами понимаете, спрашивать его бесполезно – правды не скажет. А теперь – позвольте откланяться. Сейчас тут будет господин, которому лучше меня пока не видеть и не знать. Когда пожелаете меня видеть, пусть отнесут записку в аптеку Бутмана, что на Гончарной. Ваше высочество…
Бейер не был сентиментален – да странствия с войском бунтовщиков в ком угодно нежные понятия и чувствительную душу истребят. Но он словно увидел внутренним взором под шубой и юбками Натальи Ивановны раздавшийся стан, увидел – страстно возжелал, чтобы там, во чреве, был сын великого князя, прямой наследник покойного государя Петра, а не отпрыск Андрея Разумовского, как шептались кумушки.
Великая княгиня поймала взгляд и поступила не менее решительно, чем на борту фрегата «Екатерина», молниеносно вздумав принять любовь молодого капитана.
– У вас недостаточно средств, я знаю, – сказала она. – Возьмите, продайте, это дорогая вещь, опытный ювелир поймет…
Она сняла с руки и протянула браслет.
Браслет состоял из нескольких жемчужных нитей, прикрепленных к оправе довольно большой камеи.
– Ваше высочество, да вы с ума сошли! Не смейте этого делать! – воскликнул Никита Иванович.
– Ты чего вопишь, братец? – по-русски удивился Петр Иванович.
– Завопишь тут! Подарок государыни! Ну как спросит, куда делся?
Великая княгиня уже два года делала вид, будто учит русский язык, но еще не говорила, хотя кое-что понимала.
Поняла она также и беспокойство Панина.
– Я потеряла браслет! Могу я потерять безделушку? – высокомерно спросила она по-немецки. – Разве я не женщина, разве я не великая княгиня? Разве я какая-то мещанка? Разве обязана пересчитывать на ночь все побрякушки в своих ларцах?!
– Ничего себе безделушка… Редчайшая камея, резьба по индийскому сардониксу, ровесница чуть ли не императора Августа!
Любовь государыни к камеям была общеизвестна. Сама она, смеясь, называла это «камейной болезнью». Понемногу скупая частные коллекции, она хотела, чтобы ее собрание шедевров глиптики было крупнейшим в Европе. Подарок великой княгине был сделан в ту пору, когда Екатерина еще пыталась дружить с невесткой. Она сама подобрала к камее розоватый жемчуг, сама выбрала камею, причем с особым смыслом – там был изображен Телеф, сын Геракла, воспитанный ланью. Государыня намекала: пора бы молодой паре обзавестись сыном. А великая княгиня была сильно недовольна тем, что в ней видят лишь средство для производства наследников трона.
– Потерять подарок государыни даже опрометчиво, – добавил Петр Иванович. Он не возражал против того, чтобы великая княгиня избавилась от всех подарков свекрови, но сейчас это было преждевременно. Тот комплот[4], который они затевали, должен был сперва вызреть, и та конституция, что ограничивала права государыни и способствовала возведению на трон ее сына, еще нуждалась в основательной доработке.
– Вот и пусть он послужит благому делу. Да берите же, господин фон Бейер, – строго сказала великая княгиня. – И скорее уходите. Господин Панин вас найдет.
Принимая браслет, Бейер прикоснулся к руке великой княгини, сперва пальцами, потом и устами – едва-едва, не столь губами, сколь дыханием.
Уходя, он обернулся. С вала спускался Андрей Разумовский, и Наталья Алексеевна, следя за его ловкими движениями, улыбалась.
Глава 10
Разумеется, ни о какой продаже браслета с камеей и речи быть не могло. Бейер даже хотел замуровать подарок великой княгини в стене – если бы покушение на жизнь императрицы сорвалось, браслет стал бы доказательством заговора, в который замешана не только невестка государыни, но и ее единственный законный сын. Оставалось разжиться письмами от обоих Паниных. А если бы заполучить хоть записочку от великой княгини – так и вовсе было бы замечательно.
План убийства был составлен, оставалось лишь раздобыть все необходимое и дождаться лета.
Обретаясь то под Оренбургом, то под Казанью, Бейер немало развлекался стрельбой, поскольку других развлечений почти не было, скверные хмельные напитки и гулящие бабы не в счет. Стрелком он всегда был отменным. При этом Бейер знал, что нельзя требовать от обычного пистолета невозможного – это все равно, что требовать от лошади, чтобы она сочиняла сонеты. Пистолет хорош в конной атаке, когда до противника рукой подать, поскольку меткость у него обычно сомнительная. Если это оружие работы хорошего мастера, пристрелянное иным мастером, – другое дело.
Для его замысла требовался один-единственный выстрел. Стремительный и беспощадный.
Разумеется, когда государыня выезжает летом в экипаже, сзади, спереди и по бокам скачет охрана. Но кони, запряженные цугом, не понесутся во весь опор, для запряжки подбирают обыкновенно таких, что идут ровной машистой рысью. Если вдруг некий всадник на отличном скакуне возникнет, как чертик из табакерки, врежется в охрану и, пока всадники будут доставать оружие, выстрелит в карету, прямо в голову сидящей там злодейке и интриганке, то победа – в руках. Однако необходимо то, что в театрах называют репетицией.