Лизанька от прямого вопроса растерялась.
– Сударыня бабуленька… она просила молчать… я обещалась…
– Не до обещаний твоих глупых! Ты не ведаешь, что у нас тут творится, а твоя матушка сбежала! Исхитрилась! Я людей посылала ее по кабакам да по всем постоялым дворам искать! Так не твоя ли подруженька?..
– Нет, нет, бабуленька, нет! – закричала Лизанька. – Она не виновата!
– А кто виноват? Как все это вышло?
– Сударыня бабуленька…
– Ну, ну?..
– У фрейлен Амалии жених ее жил…
– Что?.. Какой такой жених?.. У калеки?.. Жених?.. – княгиня менее была бы ошарашена, узнав, что немка прятала во флигеле турецкого султана.
– Да, да, у нее был жених, они расстались, он ее отыскал, они хотят повенчаться! Она с женихом! – воскликнула Лизанька.
– Этот прощелыга?
Княгиня вмиг вспомнила, как у нее оказалась Амалия.
– Бабуленька, он раскаялся! Он жениться хочет!
– Тут какое-то вранье, Лиза.
– Нет, я сама его видала, ручки ей целовал, прощения просил.
– А она и растаяла… Знаю я этих немочек – сперва чувствительная натура, простым-проста, чуть что – слезки и вздохи, а потом – глядь, она уже при сводне состоит и за ночь троих гостей принимает!..
Лизанька не поняла, о чем бабушка толкует, и уставилась на княгиню, приоткрыв ротик.
– Ох!.. – княгиня опомнилась. – Но ты сама подумай, коли она замуж собралась – для чего тайно убегать? Я ее не держу, я бы ей с собой какого-никакого добра дала. Позор, чтобы из дома Чернецких девка замуж с пустыми руками выходила!
– Ей стыдно было… – покраснев, еле слышно пролепетала Лизанька.
– Воля твоя, а что-то с этим сватовством неладно. Ты хоть знаешь, как ее тот прощелыга бросил? Нет? Не рассказала?
– Сказала – родня ему запретила на калеке жениться…
– Ах, родня? И деньги, что они вместе копили, себе оставить – тоже родня велела? Про деньги тебе немка не сказывала? Ее чувствительная натура таких материй в упор не видит? Нет у него родни, приблудный он! Я, когда немку у ее отца к себе забирала, все разузнала! Одно вранье, Лизка!
– Нет, бабуленька, как она могла мне врать? Да и не мне – я ж видела, как она на жениха глядела!
– Тут какая-то интрига, – подумав, сказала княгиня. – На что она мужчине? Она же – урод, старая девка, и умишка у нее не густо! Да и не один человек там ночевал!
Лизанька, не понимая, как можно спорить с княгиней, опустила голову. Но она уже привыкла к бабушкиному властному норову и знала, как можно подольститься.
– Сударыня бабуленька, я провинилась пред вами? – прошептала она. – Значит, вы не отпустите меня покататься в лесу?
Княгиня Чернецкая сама была достаточно хитра, однако попалась на детскую хитрость внучки.
– Отчего же не отпущу? Ты знаешь, я всегда радуюсь, видя тебя в седле. Вот кабы ты еще мою посадку унаследовала!
– Я учусь, сударыня бабуленька!
– Точно хочешь покататься в лесу?
– Очень хочу!
– Агаша!
Княгиня знала, что ключница подслушивает, и не возмущалась: должность у нее такая. И точно – дверь сразу приоткрылась.
– Чего изволите, матушка-княгинюшка?
– Спосылай Ваську за мистером Макферсоном, пусть собирается на прогулку.
– Тотчас, княгиня-матушка, тотчас!
– Дашка! Одевай барышню в мужское!
Нельзя сказать, что Лизаньке так уж хотелось с утра пораньше садиться в седло. Но другого способа укротить княгиню она не видела – да его и не было. Лучше скрыться в лесу, чтобы сударыня бабуленька не устроила допрос: отчего внучка, зная о гостях во флигеле, все это время молчала.
Англичанин был найден на конюшне. Захворала одна из молодых кобыл, и возник вопрос лингвистического свойства. Старый опытный конюх Спиридон никак не мог объяснить Макферсону, что неопытная лошадь, еще не умеющая различать травы, очевидно, где-то нашла кустики болотного хвоща. Левада, назначенная для пастьбы, спускалась в ложбинку, вот там-то на сырой земле, и могла произрасти эта конская отрава.
Признаки были неоспоримые: расширенные зрачки, непонятная злоба, а с утра, когда кони в Леваде пошли к кормушкам под навесом, увидев, что конюшата сыплют туда овес, явилась и шаткая походка.
Оставалось только добиться, чтобы англичанин понял слово «хвощ». Казачок Васька, помогавший в таких случаях, уже был призван и стоял в растерянности.
Видя, что Макферсону не до нее, Лизанька позвала в спутники конюшонка Акимку. Он быстро оседлал Амура и Рыжего.
– А показать вам, барышня, где нашли ту карюю кобылу? – спросил он. – Мы бы туда пошли шагом, потом рысью, а там поблизости есть просека, по ней можно галопом.
– Показывай, – велела Лизанька. Ей было все равно, куда ехать, лишь бы подальше от бабушки с ее въедливыми расспросами. К тому же Акимка – не Макферсон, не видит ошибок, а если и видит – молчит, и езда на лошади, когда не приходится постоянно думать о спине, коленях и оттянутых на себя носках сапог, может даже доставить удовольствие.
И еще – цветы! Акимка знает их поименно, попросишь – спрыгнет с коня, сорвет и подаст веточку желтого душистого зверобоя и расскажет, что красивый цветок очень опасен для лошадей.
– Амурка умный, есть не станет, а однолетки – могут.
– Откуда же Амур знает, что зверобой нельзя есть?
– У старших лошадей научился. Они же друг на дружку поглядывают, что старшая лошадь щиплет, то и жеребята.
Акимка показал, где паслась каряя лошадь, потом они поехали дальше, через рощицу, и вскоре добрались до светлой и прямой, как стрела, просеки. Там можно было разогнать коней галопом, держась в седле так, как удобно, а не так, как желает видеть мистер Макферсон.
Они развлекались так около получаса, и Лизанька понимала, что, вернувшись домой, будет очень чувствовать свои бедрышки, но и домой не торопилась, и отказываться от развлечения не желала. Акимка уже забеспокоился – не ищут ли его на конюшне. У него было оправдание – барышня приказала сопровождать, но были и обязанности. Породистых лошадей следует чуть ли не каждый день чистить и купать, вода – далеко, и набегаешься с ведрами, пока обиходишь всю конюшню…
Неизвестно, как бы сложилась судьба Лизаньки, если бы Акимка прямо сказал: «Барышня, пора возвращаться!» Но он не решался. А сама Лизанька оттягивала миг встречи с бабушкой. И вот, когда они ноздря в ноздрю неслись по просеке, грянули выстрелы. Стреляли совсем близко, не только стреляли, но и кричали. Из густых кустов, проламывая их конской грудью, в сотне шагов от Лизаньки появился бородатый всадник. Он обернулся, выстрелил себе за спину и умчался.
Девушка до смерти перепугалась. Ей следовало бы развернуть коня и улепетывать из леса, где творятся такие страшные вещи. Но она с силой хлестнула Амура нарочно для того сломленным и очищенным от листьев толстым прутом. Конь понял приказание – и понес ее по просеке, и понес и, когда просека сошла на нет, сам выбрал для бега подходящую тропинку. Выстрелы и крики остались за спиной.
Акимка хотел преследовать барышню, но едва не столкнулся с другим всадником, страшным, как нечистая сила. Этот урод выстрелил в него из карабина и промахнулся, а перепуганный Акимка повернул коня и поскакал прочь, моля Бога, чтобы не схлопотать пулю промеж лопаток. Но урод явно берег выстрелы.
Вырвавшись на открытое место, Акимка осознал беду – он бросил барышню в лесу, где стреляют, и она в смертельной опасности. Что он мог предпринять, не имея даже такого оружия, как казачья нагайка?
Акимка, что хватило конской прыти, помчался к конюшне, поднял переполох, казачок Васька побежал докладывать княгине. Княгиня отворила чулан, где хранилось охотничье снаряжение старого князя, и послала всех парней из дворни на выручку внучке. Но когда они, ведомые Акимкой, прискакали к лесу, там уже было тихо.
Они битых два часа ездили по тропкам, звали барышню, охрипли – ответа не было. Понять, куда она подевалась, никто не мог. И не она одна – даже если бы девушку ранили, умный Амур принес бы ее к родной конюшне. Амура – и того не было…
А Лизанька скакала по тропе, пригибаясь, чтобы спастись от низко растущих веток, и вслух обещала Господу быть послушной, быть примерной, честно держать все посты, полностью вычитывать утреннее и вечернее правило – лишь бы уцелеть!
Наконец она осознала, что в лесу тихо. Амур, не подгоняемый прутом, перешел на шаг. Лизанька задумалась – в какой стороне могла бы быть усадьба? Понять это не удалось, она развернула Амура и поехала назад. Тогда обнаружилось неприятное: удирая от стрельбы, девушка не заметила, что две тропы сливаются в одну, а сейчас, возвращаясь, она увидела – тропа раздваивается. Перекрестясь, она выбрала правую тропку.
Некоторое время спустя Лизанька поняла, что тропка – неправильная. Та, по которой девушка скакала, спасаясь от побоища, была почти прямая, эта же – извилистая. Следовало поворачивать назад.
– Сударыня! – вдруг услышала она и резко повернулась.
Из-за кустов торчала мужская голова в треуголке. Лицо было совершенно незнакомое.
– Сударыня, не бойтесь, ради Бога, – мужчина поспешно снял шляпу. – Мы знаем, кто вы, вреда вам не причиним и со всем бережением доставим в ваше жилище. Не бойтесь, Христа ради!
Но Лизанька от страха онемела.
Она и так с трудом отвечала незнакомым людям, особенно мужчинам. Даже мистер Макферсон был для нее страшноватым собеседником. Единственный, к кому она даже сама обращалась с вопросами, был тот гость, тот молодой страдалец. И то – Лизанькой руководило христианское милосердие, а гость лежал неподвижно и даже в лицо ей не смотрел.
– Сударыня, сейчас мы вас выведем из леса, – продолжал мужчина. – Езжайте за мной. И, Христа ради, не пытайтесь убежать. А я вас пальцем не трону!
Он перекрестился.
Лизанька молчала. Она пыталась понять, что все это значит.
Сударыня бабуленька могла забеспокоиться, если бы в усадьбу примчался Акимка и рассказал о стрельбе в лесу. Но дворовых, которых она бы послала на выручку внучке, Лизанька уже знала в лицо. Этого мужчину она видела впервые в жизни.