– Батюшки мои, да что же это?!
Она увидела рану на Аграфенином плече.
Нужно было доложить княгине. Агафья пошла к ней в спальню. Княгиня сидела у окошка и смотрела на дальние луга. О чем думала – Бог весть, и Агафье пришлось раза два деликатненько кашлянуть.
– Агаша, где Лизанька? Поди, найди, ей следует с матерью проститься. Вот она и круглая сиротка, внученька моя…
Агафья подумала: так ли важно княгине знать про рану? Плечо будет закрыто платьем. И она решила не говорить: неведомо, что придет в голову барыне, а сейчас барыня в достойном скорбном состоянии души.
На конюшне и в манеже Лизаньки не было. Выяснилось – поехала кататься с Акимкой, где Акимка – тоже непонятно. Ничего не говоря княгине, Агафья послала конюшат на поиски – может, носятся эти лихие наездники где-нибудь по ровной дороге и горя не знают.
Акимку действительно нашли на дороге – он боялся возвращаться на конюшню без барышни. И тогда его уговорили приехать потихоньку и рассказать Игнатьичу, где барышню потерял. Игнатьич старенький, не крикливый, из любого положения может выкрутиться.
Узнав, что в лесу была пальба и барышню чудом не застрелили, Игнатьич взялся за сердце. Даже не отругав испуганного Акимку, он пошел к княгине и на пороге спальни упал.
Княгиня переполошилась куда более, чем при известии о смерти старшей дочери. Игнатьич за полвека знакомства стал не почти другом, а истинным другом, хотя никаких слов по этому поводу они не говорили. Старика уложили на княгинину постель, стали отпаивать лавровишневыми каплями, и он с трудом произнес десяток слов, после которых княгиня словно ожила.
Необходимость спасать Лизаньку будто омолодила ее на двадцать лет. Она спустилась вниз, быстрым шагом пошла к конюшне, накричала на всех, включая невозмутимого мистера Макферсона, снарядила спасательную экспедицию, пригрозила – чтоб не смели без внучки возвращаться! И чуть ли не бегом отправилась в кабинет – писать письма всем соседям, в чьих владениях только могла оказаться Лизанька. Первым делом княгиня отправила гонца к графу Орлову.
Алехан прочитал послание и выругался. Девушка могла попасть под огонь и лежать мертвой в орешнике. Искать тело в огромном лесу – неосуществимая затея. Да еще вечером, а потом – ночью…
А ежели жива – куда бы она могла выбрести?
Алехан пошел смотреть карту своих владений и прилегающих к ним соседских владений. Но когда на карте один вершок соответствует полуверсте, карта же шириной и высотой поболее аршина, поневоле буркнешь нечто, для дамского слуха не предназначенное.
Старший брат где-то пропадал. Граф даже забеспокоился – не было ли меж ним и Катенькой Зиновьевой какого тайного уговора, о котором братец промолчал? Влюбленный Гришка вполне мог подкупить посланных в дозоры егерей, с него станется! Пронюхал, шум поднимать не стал, раскошелился – и графу донесли, что девица на пути в Коньково, она же прячется где-то в Острове!
Появился он к ужину. Стол уж был накрыт, граф распорядился подавать кушанье.
– Братец, пока тебя не было, я извелся, Катеньку ожидаючи, и стал с горя твоих людей расспрашивать, – сказал Григорий. – Может, не все прибежали смотреть на твоих пленников, может, кто видел, как Ерошка входил в дом или выходил из дома. Не верю я, что он с той покойницы повязки сорвал!
– Отчего не веришь?
– Не таков, чтобы столь подло человека губить. Я ж его помню. Осенью он моего Нептуна холил и лелеял, как дитя. Так вот, не все твои ротозеи сбежались. Две девки, не помню, как звать, были в саду, урок выполняли – им велели цветочную рассаду на рабатки высаживать. И не просто, а узорно. Им было не до беготни. Вот они и видели твоего Ерошку. Но он был не один. С ним к дому пробежал какой-то бородатый детина. Они такого детину не знают, никогда тут не видали. Им бы, дурочкам, сразу бежать, донести, что Ерошка сыскался, а они побоялись – не выполнят урока, садовники заругаются. И еще подумали – раз Ерошка к дому бежит, там же его увидят. Откуда девкам было знать, что вся дворня сбежится глазеть на того парня с девкой?
– Да, знать им это было неоткуда. Благодарю, Гриша… Вели этих девок ко мне позвать. Поговорю с ними ласково – глядишь, еще что-то припомнят.
После ужина привели перепуганных девок. Они прямо с порога бухнулись на колени. Кое-как граф успокоил их. Девки оказались ненаблюдательны – описать человека, что был с Ерошкой, не смогли, запомнили бороду и бурый армяк. Но потом вспомнили – из-под пол армяка мелькали тупоносые сапоги.
– Кто б это мог быть? – спросил граф. – А когда они убегали – в какую сторону их бес понес?
– К околице, батюшка!
– Понимаю, что к околице. Оттуда – куда понеслись? Вы, девки, я знаю, были на склоне, оттуда, сверху, могли видеть.
– А черт ли их знает, что они могли видеть! – воскликнул Гришка. – Брат, давай пойдем с ними, сами с того места поглядим!
Но до рабаток[9] они не дошли. Старый Василий поманил графа, делая руками загадочные пассы. Поскольку Алехану было что скрывать от Григория, то он и ухитрился улизнуть от брата.
Его ждал Терентий Сыч – старый опытный охотник, имевший особое поручение.
– Говори, только быстро, – велел граф.
– Точно ли ту девицу нашли и в Коньково повезли, ваше сиятельство?
– Точно, дядя Терентий. Ступай, не до тебя.
– Ваше сиятельство, мы ведь тоже переодетую девицу в лесу изловили. Думали – та, оказалась, выходит, не та? Когда Капитошка сбор трубил, мы поняли так – он изловил девицу, и эту отпустили. Но мы Капитошку с молодцами не нашли, зря, выходит, коней гоняли. Вот я и думаю…
– Слава Господу, жива! – воскликнул граф. – Куда вы ее дели?
– Она все твердила, будто родня госпоже Чернецкой, ну так мы и отпустили. Думали, та, настоящая, у Капитошки, а Капитошки-то и нет…
– Ну, будет тебе причитать. Ступай в людскую, вели, чтобы покормили. И без тебя голова кругом!
Алехан побежал в кабинет – отписывать княгине. Только поставил росчерк и собрался идти к рабаткам, смотреть, в какую сторону убежал Ерошка с загадочным бородачом, как явилась смущенная Федоровна.
– Ваше сиятельство…
– Чего тебе? – хмуро спросил граф.
– Люди боятся к твоей милости идти…
– До того я им страшен? Говори прямо, Федоровна, – велел граф. – Что там еще стряслось?
– Разбирались по твоему велению, как Ерошка в дом пробрался и из дома убегал. И вот что… Он шел через анфиладу, где, когда гостей нет, пусто. И с окон портьеры содрал.
– Как – содрал? На кой ляд ему портьеры?
– Да он их не унес! На ходу дергал! Иная наполовину ободрана, иная только покривилась. Еще картины криво висят, словно бы их кто сбоку толкал. И вот твоей милости дворня боится – ну как решишь, будто это их шалости и неопрятность. А это он, Ерошка! Боле некому! – воскликнула Федоровна.
– Черт возьми! Федоровна, зови людей! Пусть пройдут анфиладой, пусть выйдут в сад и так все дорожки осмотрят, будто бриллиант ищут. Скажи – все, что найдут, чтобы ко мне тащили!
Но бриллиантов не было…
Алехан сам пошел в анфиладу, и там его нашел старший брат.
– Знаешь ли? Я бы так все дергал и портил на бегу, чтобы подать знак, – сказал он.
– И что за знак?
– Может – чтобы в этом направлении бежали меня искать? Может – желаю, чтобы за мной побежали и меня нашли? – предположил Григорий.
– Не верю, братец, не верю. Ежели он за деньги продался и невесть куда повел Сметанного… Там еще одна странность. Федоровна сказывала – повадилась к нам бегать одна девка, княгини Чернецкой, и вокруг конюхов все крутилась. Но я княгиню знаю – старуха может пойти на хитрость, но не может подставить породистую лошадь под пули! Да и нелепо это – ну, выманила она куда-то моих дураков, ну, велела стрелять по ним, чтобы увести Сметанного – да и концы в воду. Дальше-то она что со Сметанным бы делать стала?! Конь приметный! Я бы приступил к розыску – и непременно бы добрые люди донесли, что у нее на конюшне такое чудо появилось. Или – что с ее конюшни тайно ночью белого коня куда-то уводили. Темное дело, брат. Очень темное.
– Один Сметанный правду знает, да не скажет.
– А ты почем знаешь? Однажды уже сказал!
Княгиня же в это время рассылала людей с письмами ко всем соседям, кричала, выпила два больших кофейника, бутылку мадеры, отправила гонца в Братеево к попу – чтобы отворял церковь и спешно служил молебен о здравии отроковицы Елизаветы. Повез гонец также десять рублей и старый образ Спаса – братеевский поп, зная, что у княгини есть совсем древняя икона, уже намекал, что хорошо бы ее отдать в храм.
Агафья не знала, как быть: княгиня, казалось, совсем забыла об Аграфене. Но, когда было сделано все возможное для отыскания Лизаньки, она пошла смотреть, как обрядили покойную дочь, и заговорила – такое сказала, что сопровождавшие ее Агафья и Глашка чуть на пол не сели.
– Твои затеи? – строго спросила княгиня. – С собой ее забрать решила? Я те дам – с собой! Ты у меня без отпевания в землю пойдешь! За оградой закопаем, как бешеную собаку! Ты не мать, ты шлюха последняя! Сперва за хорошего человека тебя отдали – не умела ценить! Потом вдругорядь отдали – и с тем не ужилась! Думаешь, не знаю, какова ты мать? Лизанька росла, как трава подзаборная, сынишки твои – также! Не нужна тебе Лизанька, не смей ее с собой тащить! Хочешь забрать мне наперекор? Мне назло? Не выйдет! Ни свечки за упокой твоей грешной души не затеплю! Ни единой!
Выкрикнув все это, княгиня повернулась и пошла прочь.
Агафья за время своей верной службы на всякое насмотрелась, было и такое, о чем никто, кроме нее с княгиней, не должен был знать – разве что Игнатьич, да он не болтлив. Как кричат на покойника, Агафья видела впервые и порядком напугалась. Глашка же стала заикаться.
– Господи Иисусе, помилуй нас, грешных, – только и сказала Агафья. – Господи, это она мадеры перебрала, не вмени во грех!..
Незадолго до полуночи прискакал человек из Острова, привез послание от графа Орлова.