Наконец она додумалась – велела позвать приживалок и приказала им поочередно читать Псалтырь над покойницей. Завершится – начинать сначала. И так – всю ночь. Дамы бунтовать не посмели…
Амалия, еще утром вернувшись в усадьбу, незаметно пробралась в дальний флигель. Видя, какой царит переполох, и поняв, что произошло, она решила, что княгине сейчас не до нее, и была права. Но она внимательно прислушивалась ко всем звукам.
Она ждала Весселя.
По ее соображениям, он должен был довольно скоро обнаружить камни в карманах. А вот потом его действия могли быть двоякими и полностью зависеть от Божьей воли. Так либо он вдруг встретит добрых людей, которые возьмут его с собой в Москву и покормят, а в Москве дадут способ заработать хоть на нищенское существование, либо он попытается найти бывшую невесту и вернуть деньги.
Время шло, Вессель не появлялся, и Амалия делалась все мрачнее.
Если бы она знала о его похождениях, то расцвела бы, как майская роза. Но она и предположить не могла, что дело кончится сломанными ребрами.
Наконец и она основательно проголодалась. Выйдя из флигеля, она окликнула девку Фимку. Та вытаращилась, как на явление домового среди бела дня. Хотя в пруду Амальиного тела не нашли, дворня почему-то была убеждена, что немка отправилась на тот свет.
Две копейки (из Весселева кошелька) убедили Фимку, что Амалия жива и здорова. Девка пробралась на поварню и принесла оттуда остывшую кашу в горшочке, сдобренную постным маслом, ломоть хлеба и кружку чуть тронутого молока. Амалию это устроило.
Чем темнее делалось небо на востоке, тем яснее становилось, что Вессель нашел способ отправиться в Москву, и все, что осталось Амалии, – золотой пятирублевик. Она потерпела очередное поражение.
Что было сделано не так?!
Когда Вессель бросил Амалию в первый раз, она смирилась, даже не попытавшись возразить: в самом деле, кому нужна жена-калека? Потом, оказавшись в доме княгини Чернецкой, она стала приглядываться к нравам высшего общества и увидела женщин, которые ради мужчин пускаются на хитрости и подлые поступки. Гром с неба не поразил ни одну из них!
До той поры Амелия вела такой же образ жизни, как цветок в горшке на подоконнике. Она рукодельничала, выполняла заказы, встречалась лишь с девицами своего круга, такими же невинными и наивными; выходя замуж, они отдалялись от незамужней подруги. Вессель утешал ее совместными прогулками в Летнем саду, на прощание целовал в щеку, и это было праздником. О том, почему он даже не пытается добиться чего-то иного, Амалия не задумывалась. Ей казалось, что ее девичий запрет на ласки обязывает и его хранить целомудрие. Только в княгинином доме она поняла, что можно ухаживать за девицей и, если кошелек позволяет, тайно бегать в сумерках к сводне.
Трудно сохранить душевную простоту, когда в доме – с три десятка дворни, и между этими людьми складываются причудливые отношения. При Амалии княгиня и Агафья говорили, не стесняясь, и порой княгиня снисходила до того, что объясняла какие-то хитросплетения по-немецки.
– Они все видят, что я о тебе забочусь, – говорила она Амалии. – Кому-то может прийти в голову начать за тобой ухлестывать в надежде на мою милость. Я буду рада, коли и для тебя, калеки, найдется жених, да только это должен быть хороший богобоязненный жених, а не искатель моих подачек!
К тому дню, как Амалия и Вессель встретились в саду, немка была, в сущности, готова. Она истребила в себе девичьи грезы – да и какие грезы, какая наивность, когда тебе за тридцать? И когда Вессель стал за ней ухаживать, она сообразила – это не раскаяние, это приказ бородатого господина.
Она, как всякая девица, хотела замуж. То, что ею пренебрегли, сидело в душе ядовитой занозой. И вот она увидела явственную возможность стать женой. За это стоило побороться! Отсутствие любви ее не смущало – живут люди и без любви, детей плодят, и всякая дура, отдающая свое тело без любви толстому и потному законному супругу, глядит свысока на умницу, супруга не имеющую.
Амалия вспоминала все события этого дня и понимала, что все было сделано правильно, что мысль о замене золота и табакерки камнями – верная; значит, вмешалось нечто необъяснимое, Вессель нашел на дороге сто рублей, проезжавшая мимо в карете красавица-аристократка влюбилась в него с первого взгляда, да мало ли что…
И Амалия вслух послала несостоявшегося жениха ко всем чертям.
Тут-то она и услышала сперва звериный вой, потом собачий лай. Естественно, эти звуки ее не утешили. И прошло немалое время, прежде чем она, выйдя из флигеля, по разговорам узнала, что дворовые вытащили из ямы человека, бормочущего по-немецки.
Амалия возблагодарила Господа – сработало! Не послала Весселю нечистая сила ни набитого кошелька, ни прекрасной аристократки! Он приполз клянчить деньги.
Вот теперь, пожалуй, стоило появиться и кое-что рассказать…
Когда Весселя, стонущего и кряхтящего, притащили в дом и уложили в чулане, он возблагодарил Господа и попросил есть. На поварне всегда имелись остатки ужина, и Весселю принесли такой же ячневой каши, что Фимка притащила Амалии, да и в том же самом горшочке. Он быстро съел кашу и попытался хоть задремать, но боль не позволяла.
Он не знал, сколько длилось полусонное, полубредовое забытье, когда дверца чуланчика распахнулась.
– Встать можешь, черт немецкий? – неласково спросил по-русски Игнатьич. – Барыня тебя видеть желают.
Он прекрасно мог это сообщить и по-немецки, но не желал. Вессель ему сразу не понравился. Человек, который в потемках околачивается возле княжеского сада, и не мог понравиться старому, опытному, избалованному хозяйкой лакею.
Это княгинино милосердие объяснялось просто – она хотела чем-то занять себя. А поскольку спать ей не хотелось, то она и решила лично расспросить извлеченного из ямы немца.
Письмо Алехана Орлова ее несколько успокоило – она поняла, что произошло, и была наилучшего мнения о вышколенных графских егерях. В ответе, ею продиктованном, было сказано: доставивший в усадьбу Лизаньку получит хорошую награду. Награда была наготове – покойный князь, баловавшийся охотой, набрал разнообразного охотничьего приклада, и всякий егерь был бы счастлив получить большой и тяжелый нож немецкой работы, охотничий рожок-«полумесяц», отделанный серебром, большую роговую пороховницу, тоже с серебром. Стыдно было бы отделаться рублем в благодарность за спасение любимой внучки…
Вессель пожаловался на боль в боку, кое-как объяснил невозможность даже руки поднять. Игнатьич вспомнил, что в дальнем флигеле есть кресло наподобие портшеза, в котором таскали покойного князя, когда вконец обезножел, и послал туда молодого лакея Савку. Когда Весселя вытаскивала из чулана и устраивали в кресле, он несколько раз вскрикнул от острой боли. Наконец его доставили в гостиную, куда к нему вышла княгиня.
Вессель растерялся. И впрямь, как объяснить блуждание возле княжеского сада? Сказать, что искал проживавшую в усадьбе фрейлейн Амалию Зингер? А для чего? И почему непременно на ночь глядя?
И ведь неизвестно, как объяснила Амалия свое отсутствие в усадьбе.
Он стал путано объяснять, что на него напали злые люди, ограбили, побили, что он шел наугад, где шел – сам не знает, как добрел до сада – объяснить не может, услышал голоса, вздумал искать убежища…
Амалия подкралась к двери и слушала это горестное повествование. О том, что бывшего жениха и впрямь кто-то крепко побил, она знала – иначе его не таскали бы в креслах. А чьих рук дело – не имело значения; может быть, ему это как доброе дело зачтется.
– Врет он, матушка наша, – сказал Игнатьич.
– Врет, да не выбрасывать же его из дома. Ладно, утро вечера мудренее, тащите его в чулан да покрепче дверь заприте. Агаша, я кофею перепила, сегодня без сонного зелья не усну, расстарайся насчет отвара.
Тут-то Амалия и вошла в гостиную.
– Ваше сиятельство!.. – начала она.
– Господи Иисусе, ты еще откуда взялась? – изумилась княгиня.
– Я сумела убежать от тех людей, которые силой увели меня. А этот человек был с ними, и его послали, чтобы он меня вернул.
– Она лжет, она лжет! – закричал Вессель.
– Ваше сиятельство, спросите этого человека, как его имя! – воскликнула Амалия. – Благоволите вспомнить – я вашему сиятельству это имя называла! Пять лет назад, когда вы были столь добры, столь милосердны…
– Как тебя звать, прощелыга? – сердито спросила княгиня.
Вессель не ответил.
– Это Иоганн Вессель, ваше сиятельство, мой бывший жених.
– Вессель?
Княгиня не могла вспомнить этого прозвания, но вспомнила Агафья, которая по приказанию барыни навещала лежавшую в лазарете немку и носила от нее записку в аптеку Бутмана.
– Она лжет, я впервые вижу эту женщину! – твердил Вессель.
– Как так вышло, что тебя силой увели? – спросила княгиня Амалию. – Погоди, пусть сперва… Игнатьич, распорядись!.. Пусть сперва этого крикуна уберут с глаз долой.
– Она лжет! – выкрикнул Вессель.
– Это ты скажешь, когда тебя доставят к московскому обер-полицмейстеру господину Архарову, – ответила Амалия.
Вессель, хоть и жил в Санкт-Петербурге, но об Архарове был наслышан. Говорили: если этот человек уставится в глаза преступнику, тот может от сознания своей вины лишиться чувств. И еще говорили: у Архарова всюду свои люди, и он отыскивает украденное, используя такие знакомства, что и подумать жутко.
Так что к обер-полицмейстеру Весселю совершенно не хотелось.
– Я молчу, молчу… – залепетал он.
– Вот и славно. А ты рассказывай, где тебя черти носили, – по-русски приказала княгиня Амалии. Ответ был на немецком языке.
Амалия рассказала, что бывший жених отыскал ее в саду по приказанию неких господ, что сперва показывал нежность (княгиня сразу вспомнила, как о его томных взглядах рассказывала Лизанька), что потом ей угрожали смертью и заставили приютить четверых мужчин в дальнем флигеле, что потом, уходя, эти люди и ее с собой увели, и она боялась за свою жизнь, потому что знала об их злодейских намерениях. И вот ей удалось уйти, и она может рассказать такое, что господин Архаров тут же велит везти ее в Санкт-Петербург, поскольку речь о покушении на некую властительную особу.