Запасшись провиантом, они, сколько было возможно, объезжали постоялые дворы и ямы, чтобы не попадаться на глаза ни содержателям дворов, ни путешественникам, ни ямщикам на государевой службе. Штанге предложил путать следы и по-заячьи петлять. Но они недостаточно знали окрестности, чтобы петлять успешно. Оторваться от погони им все же удалось, и они прибыли в столицу на измученных долгой дорогой лошадях.
Теперь следовало дать лошадям хороший отдых, чтобы в задуманном деле они не подвели. И затем – собрать необходимые сведения. Времени было очень мало – поди знай, когда полиция нападет на след. И Бейер решил изменить внешность.
Он долго смотрел на себя в маленькое зеркало, которое одолжил у супруги хозяина постоялого двора на самой окраине. Он себе нравился – взгляд суровый, нос крупный и прямой, брови густые, истинно мужские, даже зубы во всех странствиях уцелели. Обриться – и не найдется дуры, чтобы отказала такому жениху.
Бейер понимал – нужен сын, нужен наследник. Пора, пора…
Штанге уже стоял наготове с тазиком мыльной пены и помазком. Служа «Юпитером» и «Геркулесом» в Академии художеств, он выучился бриться сам – на цирюльника денег не напасешься. Даже стоя на чурбане без штанов, с палкой в руке заместо меча, нужно иметь приличный вид.
– Нет, пока не стоит, – решил Бейер. – Борода мне еще пригодится. Побрей лучше Клауса – у него щетина, как у русского лакея, ушедшего в запой.
– На что тебе борода, Рейнгард?
– Я придумал, на что она может пригодиться. Ждите меня здесь, – сказал Бейер. – Я пойду в разведку.
И он пешком отправился к Конюшенному двору.
Когда необходимые для дворцовой жизни конюшни построили там, где смыкаются Мойка и Екатерининский канал, это была окраина Санкт-Петербурга, очень удобное место, чтобы держать и обихаживать сотню лошадей. Там устроили и леваду для выгула, и спуски к воде, чтобы купать этих лошадей, и подобие манежа. Но город рос, вскоре окружил конюшенное царство, и следовало придать ему достойный вид. Было построено великолепное здание, где были и комнаты для конюхов, и даже восьмигранная башня, украшенная видной издалека фигурой – медным позолоченным конем на шаре.
Бейер порадовался тому, что не сбрил бороду и не отвык от крестьянского армяка. В таком виде он мог преспокойно подойти к конюхам и осведомиться, не нужен ли человек – чистить стойла, вывозить навоз, разгружать телеги с сеном, таскать мешки с овсом.
На случай, если станут расспрашивать, он заготовил вранье: жил в Острове, сам из однодворцев, после пожара, сгубившего все имущество, нанялся на конюшни к графу Орлову, служил там два года, но потом надумал перебираться в столицу, пока лета не слишком дряхлые и сила в руках имеется. Не станут же конюхи посылать гонца в Подмосковье.
– Да вроде бы нам тут никто и не надобен, – сказали ему. Но Бейер знал, какой подход требуется простому человеку. Отвести туда, где наливают, оплатить угощение, сунуть в руку старшему то, что именуют «барашком в бумажке».
Правда, признали его не сразу, но он приходил каждый день, помогал понемногу, очень просил, чтобы взяли на службу, а меж тем потихоньку любопытствовал, когда и как выезжает государыня. Благо лето, сам Бог велел совершать увеселительные прогулки.
Кроме того, Бейер успел узнать кое-что любопытное.
После убийства Ройтмана он возле аптеки Бутмана, разумеется, не показывался. Как обстоят дела у хорошенькой фрау Минны, он не знал. Конечно, брошенная невеста должна была оплакивать несостоявшийся брак. Но не довелось ли ей плакать в когтях у Шешковского?
Настало время выяснить это.
Для начала Бейер заглянул в питейное заведение. Это было скверное заведение в конце Гончарной улицы. Там строили новые дома, рыли ямы под погреба. Такой однообразный труд изматывает не только тело, но и душу. Бейер знал, как можно отупеть, день за днем двигаясь по оренбургским степям с той скоростью, какая под силу обозу и усталым, плохо кормленным лошадям. Людям, орудующим лопатами и гоняющим тачки с утра до вечера, нужна хоть какая-то радость. И эту радость Бейер для них припас.
– Братцы, день-то какой! Тещенька моя ненаглядная померла! Всех угощаю! Всем наливать! За ту сковородку, на коей черти будут поджаривать старую ведьму!
Слово за слово – Бейер поклялся, что желает переселиться в сию местность к новоявленным друзьям, но признался также, что хвор брюхом и извел кучу денег на аптекарей, так что жить желает поблизости от аптеки, чтобы недалеко бегать за микстурой.
– Была тут аптека, – сказали ему, – да после обыска закрылась. Хозяин, немец Бутман со своей Бутманшей такого страху набрались – все продали и куда-то съехали, так что нет тут больше аптеки.
И неудивительно, подумал Бейер, вовремя удалось вытащить оттуда дурака Весселя.
Идти на квартиру к Весселю было бесполезно – хозяйка наверняка выбросила все его пожитки и пустила другого жильца. И не настолько же он глуп, чтобы, сбежав, кинуться к своему прежнему жилищу, пусть даже там остались ценные вещи. Хотя, как говорят русские, дуракам закон не писан.
Потом он отправился на Вознесенский проспект – окольными путями узнать, что делается в семействе доброго Коха. К самому Коху он идти побоялся – там бы первым делом спросили о Клаусе.
Бейеру повезло – встретил одну из кумушек, что собирались на кухне у фрау Кох полакомиться кофеем с крендельками под сплетни. Он пожаловался, что из-за сущей ерунды рассорился с Весселем и хочет мириться, но не знает, где теперь искать приятеля; так, может, он у фрау Минны, и хорошо бы узнать, где фрау проживает.
– Ох, герр Эрлих, – был ответ, – не надо вам мириться с Весселем, потому что Вессель лучшего друга убил, его судили и к каторге приговорили!
– О мой Бог! – воскликнул Бейер.
– И ноздри ему выдрали! И в Сибирь погнали! А бедная Минна с горя вышла замуж за сапожника Амтмана!
– Но она не пострадала?
– Ее в полицейской части допрашивали и грозили тоже в Сибирь отправить! А Амтман увез ее к родне в Тверь.
– О мой Бог…
Новость была радостная – значит, Бейера не заподозрили.
– И в аптеке, где этот проклятый Вессель служил, все обыскали. Фрау Минну спрашивали, что она знает о письмах, что Вессель хранил в большом старом молитвеннике. А она же ничего не знает!
А вот эта новость была загадочной – какие письма могли быть у аптекарского ученика, причем столь таинственные, что их приходилось прятать в молитвеннике?
Мысль о том, что Вессель снимал копии с посланий Панина, пришла в голову уже потом. Но Бейер сам себе сказал, что это не имеет никакого значения, потому что недалек роковой день. А когда свершится… когда свершится…
Может статься, и те письма, что он хранил в маленькой шкатулочке, уже не будут нужны. Император Павел Петрович найдет способ вознаградить того, кто отомстил за отца, и братья Панины будут даже рады навести его на эту мысль – не сами-де затеяли покушение, а нашелся человек, желающий послужить сыну своего законного повелителя, и они всячески способствовали…
Он не стал ничего рассказывать Штанге и Клаусу. Это были совершенно избыточные для них сведения.
Глава 24
И Тимофею, и Степану доводилось допрашивать людей. Они знали, когда следует задавать вопросы тихо, милосердно, а когда следует рявкнуть. Но принимать серьезные решения случалось редко – на то сидит на Лубянке Николай Петрович Архаров.
Тут же требовалось решение.
Они впервые видели Ерошку, они знали только то, что он шатался по лесу вместе с голштинцами, ел с ними из одного котла. Когда он назвался конюхом графа Орлова, это доверия не прибавило – поди знай, что у графа на уме, и не дал ли он голштинцам своего конюха с особой целью – к примеру, для таскания записочек.
То, что он наговорил о своих убитых товарищах, нуждалось в тщательной проверке. Одного, положим, закололи на глазах у архаровцев, но поди знай, кто тот несчастный. Он остался на дороге, и велика вероятность, что его уже подобрали окрестные поселяне. А если не подобрали, чтобы похоронить, если побоялись, что придется отвечать и оправдываться, и спустили тело в речку? Поселянин иногда рассуждает довольно странно – с этим архаровцы сталкивались, когда деревенские жители, приехав в Москву, попадали в переделки.
Поняв, что ему не верят, Ерошка заплакал.
Он стойко держался все эти дни, потому что желал спасти товарищей. Когда погиб третий, Егор, когда удалось сбежать от злодеев, Ерошка ощутил, что духовные силы иссякли.
Одновременно он понял, что жизнь кончена. Граф Орлов наверняка дознается, что Егор, подкупленный через красивую девку княгиней Чернецкой, уговорил товарищей и обещал поделиться. Это – стыд на всю жизнь. Ведь и сам Ерошка с этой девкой целовался в зарослях жимолости и даже усердно звал ее на сеновал. А она, вишь, предпочла Егорку – он статью покрепче и рожа гладкая!
Лизанька и Саша в допросе не участвовали. Тимофей посоветовал им отойти в сторонку. И они охотно отошли.
Им нужно было принять очень важное решение.
Хотя Саша объявил, что готов жениться, а Лизанька не возразила, этого было мало.
Во-первых, оба понимали, что возвращаться в усадьбу Чернецких до венчания Лизанька не может. Княгиня наверняка что-то придумает, чтобы разлучить жениха с невестой, да хоть в Париж внучку увезет! Во-вторых, они понимали, что нет священника, который согласится их тайно обвенчать. В-третьих, на хлопоты, связанные с венчанием, сейчас просто не было времени. В-четвертых, Саша не представлял, как девушка примет участие в погоне длиной более шестисот верст.
Но говорили они о цветках земляники, которые Лизанька увидела неподалеку от обочины. Она знала это растение, а Саша – нет, и обоим было неловко: она боялась обидеть его насмешкой, он – показаться неучем бестолковым. Обсуждать предметы более серьезные они боялись, да и считала Лизанька, что девушке говорить о будущей свадьбе должно быть стыдно.
Тимофей, Степан и Скес тоже были озабочены этой внезапной любовной историей. Будь их воля – они бы любым способом отправили Лизаньку к княгине Чернецкой. Главное – доехать до Москвы, а там можно, высмотрев церковную колокольню, подъехать к ближайшей церкви, найти поповский дом и, объяснив попу положение дел, сдать девушку с рук на руки попадье. Не нашлось бы священника, который отказал бы в помощи архаровцам; они могли пустить в ход кулаки, превысив полномочия, но они же исправно находили украденное церковное имущество. Священник мог сговориться с кем-то из прихожан о сопровождении Лизаньки в бабушкину усадьбу. Вся беда в том, что архаровцы услышат от девушки краткое «нет».