Он знал, для чего его взяли в казачью команду. Зачем дали под седло хорошего и сильного коня-дончака, тоже знал. Зачем в седельных кобурах хорошие пистолеты английской работы – соответственно. И он, выезжая рано утром в конвое императрицы, был готов действовать.
Увидев вдруг появившегося на дороге Бейера, несущегося с криками к экипажу царицы, Ерошка не медлил ни мгновения. Он узнал и Бейера, и коня. Это был Сибирка с приметной белой проточиной на морде.
Ерошка коленями послал лошадь вперед, одновременно обеими руками выхватывая пистолеты.
Перед ним поставили задачу – по возможности ранить Бейера, чтобы потом захватить его в плен. Вот только стрелять его не учили – отчего-то все решили, что он умеет. Ему и самому казалось, что – невелика наука.
Мгновение спустя кони буквально столкнулись – грудь в грудь. Бейер едва не выронил свой драгоценный конверт. Чтобы выхватить пистолет, требовалась секунда – но она могла стать смертельной. Бейер поднял коня на дыбы, чтобы закрыться от Ерошкиной пули. Но выстрела не было.
Сибирка заплясал на задних ногах. Бейер, держа в левой руке конверт, правой дернул за повод и сумел повернуть коня. Теперь в голове была одна мысль – спасаться, спасаться!
Ерошке кричали вслед, но он даже не оглядывался. Он преследовал врага. Он имел полное право убить этого врага! Двое казаков понеслись следом.
Наконец-то Ерошка выстрелил и промазал.
Но Штанге видел из кустов, что творилось на дороге. Он понял – пора прикрывать бегство Бейера. Штанге выстрелил в Ерошку, попал в лошадь. Выстрел оказался удачным – пуля вошла в глаз. Конские ноги подогнулись. Ерошка не вылетел из седла, а рухнул наземь вместе с лошадью. Подъехавшие казаки помогли ему высвободить придавленную ногу.
Бейер удирал от погони. За ним скакали Штанге и Клаус.
– Ушел, ушел! – твердил Ерошка. – Господи, за что? Ушел же!
– Перестань причитать, – одернул его казак Парфен Данилов. – Далеко не уйдет. Садись на круп.
Ерошка забрался на казацкую лошадь и был доставлен к карете. Дверцу отворили, Ерошку поставили перед сидящей в экипаже государыней. Рядом оказался спешившийся начальник конвоя.
– Как тебя зовут? – спросила она.
Ерошка молчал.
– Этого человека, ваше величество, прикомандировали к нам по распоряжению господина генерал-аншефа Чичерина. Было опасение, что некий… – казак замялся, подыскивая не слишком противное для дамских ушей слово.
– Благодарю, я поняла, – ответила императрица. – Так как же его звать?
– Ерофеем, ваше величество. Он из крепостных. Конюх его сиятельства графа Орлова-Чесменского.
– Думаю, граф не откажется сделать мне подарок, – подумав, сказала Екатерина. – А я, дав этому человеку вольную, буду просить его остаться в придворной команде казаков.
Она улыбнулась. А улыбаться государыня умела так, что всякое сердце таяло.
– Что ты встал в пень? – прошипел казак. – Благодари, орясина…
– Это я должна его благодарить.
После чего Ерошку, все еще не обретшего дар речи, определили на запятки, и поезд императрицы двинулся далее, к Ораниенбауму.
Он трясся рядом с дюжим лакеем, а в голове была путаница и суматоха. Государыня обещала вольную! Быть на равных среди казаков! Это ему даже в самом радостном сне бы не могло присниться.
И лишь было жаль, что не удалось догнать Бейера. Безумно жаль, до слез! Хотя господин Архаров, отправляя Ерошку в столицу, сказал на прощание:
– Мерзавец от нас не уйдет.
А слово Архарова, как Ерошка и от людей слышал, и сам уже понял, было каменным…
Бейер в это время ругался со Штанге. Они сделали петлю и вернулись на Петергофский тракт, в то самое место, где следовало сразить императрицу. Тут их вряд ли стали бы искать – по крайней мере, так они полагали.
– Рейнгард, есть время отступать и есть время наступать, – убеждал Штанге. – Нам нужно спрятаться, затаиться, выждать! И тогда пустить в ход те письма, которыми ты похвалялся.
– Нет, это нужно сделать немедленно! Пока новость о покушении свежа! Ты разве не понимаешь? Господа Панины сделают все, чтобы откупиться! А потом – неведомо!
– Рейнгард, это ты не понимаешь! Узнав про покушение, господа Панины сразу догадаются, что ты явишься к ним, потрясая письмами. У них наверняка есть люди для исполнения тайных поручений, и эти люди будут тебя ждать. Ты хочешь плыть по Фонтанке ногами вперед?
– Ты струсил, Антон.
– Я не струсил. Нет. Я пытаюсь быть благоразумным, Рейнгард. Благоразумным!
– Ты хочешь опять сидеть в Академии художеств без штанов? За гроши показывать свой срам? Этого ты хочешь? Антон, нужно сражаться до конца и бить в одну мишень, пока ее не продырявишь. Тот самозванец, к которому я сбежал, мог взять Москву, мог пойти на столицу! Но он стал бестолково метаться и погубил себя. Это нам урок, Антон. Взялись за дело – так доведем до конца.
– Не сразу, Рейнгард, не сразу! Выждем!
Клаус слушал этот разговор, понимая каждое слово по отдельности, но общий смысл он понимать не желал. Он видел, что дело, которому он посвятил себя, не состоялось. И он во всем винил себя. Когда Бейер поскакал прочь от экипажа императрицы, нужно было, затаившись в кустах, пропустить мимо себя и его, и погоню. И потом, когда экипаж будет совсем близко, стрелять в окно! Ведь все будут уверены, что опасность миновала, никто не станет приглядываться к придорожным кустам. А он? Выходит, он, Клаус Зайдель, годится только на то, чтобы мечтать о будущем императоре?
Позор, стыд…
Хорошо было, слушая старого Коха, сидеть у теплой печки с куском домашнего штруделя, глядеть на огонь и видеть в его пляске прекрасного всадника в рыцарских латах. Кох так говорил о покойном императоре, что печной огонь – и тот, словно понимая речь, создавал картинку. А о сыне императора, которому властная мать позволяет только тратить деньги, и то весьма скромные, говорили приятели приемного отца, и то – вполголоса.
Свою службу молодому императору Клаус представлял себе очень красиво: поле боя, знамена, пушечный гром, при этом ни одно ядро не ложится рядом, не взрывает землю, не катится под конские копыта, и скачет впереди со знаменем прекрасный повелитель, а по правую руку от него на белом коне – сам Клаус со сверкающей саблей. Кто враг, за что сражаемся – значения не имеет, лишь бы нестись рядом в состоянии безупречного блаженства.
Это было совсем близко!
Жизнь мгновенно утратила смысл.
Бейер и Штанге толковали уже не о молодом императоре, а о каких-то деньгах, которые могут дать некие знатные господа, чтобы получить обратно свои письма. В письмах поминается «известная особа», а в кармане у Бейера – драгоценный подарок «известной особы», который императрица может опознать.
– Господа Панины понимают, должны понимать – люди Шешковского без затруднений найдут того грамотея, которому были продиктованы письма. Грамотею довольно будет пары оплеух, чтобы указал на заказчика. И браслет! Они помогут нам укрыться, – твердил Бейер, но чем яростнее он это утверждал, тем угрюмее становился Штанге.
– Едем, – наконец сказал он. – Мы спрячемся на Васильевском острове. И оттуда ты будешь совершать свои вылазки.
– Нет! Мы должны опередить всех и сообщить господам Паниным, что произошло.
– Ты сошел с ума, Рейнгард, – печально ответил Штанге. – Единственное, на что мы можем рассчитывать, – это подачка в обмен на письма и браслет великой княгини. Если ты хочешь повторить попытку, следует выждать время.
– Твоя рассудительность отвратительна! – воскликнул Бейер.
– Как и твое сумасбродство.
Клаус смотрел на них – на тех, кого он почитал друзьями, родственными душами, благородными рыцарями, освободителями молодого императора от власти мужеубийцы, – и понимал, что произошла роковая ошибка. Дело, которому он, Клаус, поклялся служить, более не занимало их. Они толковали о деньгах!
Клаус смотрел на деньги свысока. Дома он, отдавая матери жалованье, жил на всем готовом. Связавшись с Бейером, тоже не потратил ни копейки – Бейер кормил отряд за свой счет, и Клаус даже не задумывался о стоимости провианта. И вдруг оказалось, что деньги для этих людей имеют более значения, чем судьба императора!
Споря, Бейер и Штанге даже не смотрели в его сторону.
Клаус вытянул из кобуры пистолет, поднес к виску. Некоторое время он еще наблюдал – не обратят ли на него внимание Бейер и Штанге. Но они продолжали пререкаться. Хотя Бейер должен был видеть, должен был крикнуть:
– Стой, безумец, стой!
Обида вскипела и хлынула через край.
Клаус выстрелил.
Штанге и Бейер резко повернулись и увидели, как он, запрокинувшись, сперва ложится спиной на конский круп, потом сползает под задние копыта.
– Проклятье, – сказал Бейер. – Еще и это! А по тракту уже тащатся телеги! Выстрел непременно услышали!
Штанге посмотрел на лежащего Клауса. Юноша странным образом продолжал сжимать пистолет.
– Ты твердо решил искать господ Паниных и угрожать им? – спросил Штанге.
– Да, Антон.
Штанге выдернул из кобуры пистолет и выстрелил. Пуля попала Бейеру в грудь – примерно туда, где сердце. Промахнуться Штанге не мог – слишком близко была цель.
Потом он спешился, обшарил карманы Бейера, забрал деньги, браслет и конверт. Пистолет он вложил Бейеру в руку и немного поправил мертвые тела, создавая иллюзию, будто они порешили друг друга.
И, вскочив в седло, Штанге поехал прочь.
Шорох в кустах его не смутил – мало ли живности в лесу…
Глава 26
Отправив Амалию с Весселем на телеге в Остров, княгиня решила – пора заметать следы.
Она велела привезти к себе Фроську.
Девку до поры спрятали на выселках, где две семьи крепостных вырубали лес под пашню, выкашивали кусты, а жили по летнему времени в землянках. Княгиня обещала им там землю с условием, чтобы жить у той земли постоянно, и назначила нужное количество леса для построек.
За Фроськой послали верхового.
Если в Острове и заметили, как крепостная девка княгини Чернецкой вертит хвостом перед конюхами, то искать ее пока не стали. Но княгиня понимала – это еще Алехан просто слишком мало знает о пропавших парнях. И недалек день, когда Фроська ему потребуется.