– Так-то оно будет надежней, – сказала богобоязненная девушка стоявшему неподалеку Илье, хоть он ее ни о чем и не спрашивал, а только про себя подумал о том, как обрадуются в милиции, когда по его донесению конфискуют этот схрон со всеми запасами продуктов и оружия. – Господь не позволит своим хулителям найти погреб.
«Ну-ну», – недобро подумал Журавлев и отвернулся, чтобы она не увидела на его лице насмешливого выражения.
– Пошли, – смущенно буркнула Нора, поспешно направляясь к дому. Легко поднялась по ступенькам и скрылась внутри.
Илье не приходилось раньше бывать в тайной части избы, и он в очередной раз за короткое время был несказанно поражен. Задержавшись у двери, изумленными глазами оглядел дорогую обстановку и богатое убранство спрятанного от посторонних глаз обширного помещения, таившегося внутри невзрачного снаружи дома.
– Чего рот разинул? – прикрикнула на него девушка, которую уже стала раздражать его деревенская простота. – Стол раздвигай!
– Слушаюсь, моя повелительница! – зычным голосом преувеличенно бодро ответил Илья и принялся с деловым видом суетиться.
Через какое-то время стали понемногу прибывать члены банды. Первым явился Веретено, принаряженный в новенький пиджак с чужого плеча, который на нем болтался, как на огородном пугале, и в коричневой кепке с медной пуговкой на макушке.
– А че не так, – ответил он беззаботно на откровенную усмешку Норы, – хороший картуз. Я его у одного профессора одолжил.
– Прямо так и одолжил? – не унималась Нора, откровенно издеваясь над парнем, должно быть, уже успевшая потихоньку выпить на кухне рюмку дорогого коньяка, чтобы не так скучно было ждать именинника. – Небось без спросу взял?
– А может, и так, – радостно ответил Жорик Веретенников, ни капли не смущенный подозрениями в хищении частной собственности. – Что за беда! Между прочим, я и граммофон у него конфисковал. Сейчас его Косьма припрет. Шикарная вещь.
Вскоре приперся и Косьма, по-воровски неся в холщовом мешке через плечо граммофон. Косматый и страшный, как Леший, он, подогнувшись, боком влез в узкий, не предназначенный для его могучей фигуры дверной проем, держа на вытянутой руке мешок.
Мужик был облачен в неимоверных размеров темный пиджак и темные брюки, беспечно заправленные в яловые сапоги со скрипом. По всему видно, одежда долгое время хранилась в сундуке, потому что от нее шел тошнотворный запах нафталина, который бабы в обязательном порядке кладут вместе с бельем, чтобы не завелась моль и не пожрала справную одежду. Бандит выглядел довольно богато, не хуже какого-нибудь дореволюционного купца первой гильдии. Неся за собой едкое облако нафталина и дегтя, Косьма, косолапо ступая, прошел к столу, бесцеремонно водрузил на него мешок и своими ручищами вынул из него патефон в черном футляре. Нора с отвращением передернула плечами, но, к удивлению Ильи, смолчала.
– Веретено, – прогрохотал Косьма басом на всю комнату так, что даже обширное помещение показалось всем присутствующим маленьким, – ставь свою музыку, все веселее будет. А я пока кружечку Нориного самогона наверну. Гулять так гулять.
Веретено поставил заезженную пластинку всем известного «Полуночного вальса». Мерно закрутился виниловый диск, и мягкая приятная музыка наполнила своим звучанием весь объем замкнутого пространства.
Музыка была настолько одухотворенная, что присутствующие замерли, невольно прислушиваясь к щемящим ноткам музыкальных инструментов, и даже пожелавший незамедлительно выпить Косьма, и тот вдруг пустил скупую мутную слезу. Она медленно выжалась из его морщинистого глаза, почти не видного за волосатыми бровями, скатилась по обветренной тугой щеке и тотчас пропала в неряшливой бороде. Косьма звучно шмыгнул носом, рукавом пиджака вытер глаза, и собрался было что-то по такому случаю произнести, как вдруг дверь распахнулась, и в комнату дружной толпой ввалились другие бандиты: Чуня, Дохлый, Чалый, Рохля, Рында и Лиходей, ближайшие сподвижники Ливера. Косьме стало не до того, чтобы что-то сказать, да и продолжать слушать растрогавший его до слез вальс не было уже времени, он только крякнул и, сокрушенно махнув рукой, отправился на кухню осуществлять свою задумку.
– Здорово, вольные люди! – заорал дурным голосом Лиходей, жадно шаря глазами по столу, выискивая бутылки с выпивкой и игнорируя полные тарелки с закуской. – Вот это я понимаю, поляна! Постарался Ливер для нашего брата разбойничка! А где же он сам? – озаботился вдруг Лиходей, не обнаружив виновника торжества и, скрывая готовую вырваться наружу досаду, сдержанно произнес: – Что-то задерживается наш многоуважаемый атаман.
В эту минуту в горнице послышались торопливые шаги и в комнату, пригнувшись под притолокой, вошел рослый Ливер, неожиданно одетый в голубую свободного кроя шелковую рубаху, очень похожую на цыганскую, если бы не ее однотонный цвет. Цыгане все-таки больше любят все цветное и цветастое. Щегольские, в светлую и коричневую клетку брюки были по-пижонски коротковаты и едва доходили до щиколоток, синие носки виднелись узкой полоской и далее скрывались внутри модных желтых туфель.
– Здорово, братья! – глухо проговорил он, и его вечно хмурые глаза на миг вспыхнули благодарным огнем. – Прошу всех к столу.
Бандиты оживились, стали быстро рассаживаться вокруг ломившегося от яств стола, по-праздничному застеленного не простенькой клеенкой, а дорогой трофейной скатертью с заморскими золотистыми вышивками.
– Не вижу Норы, – разочарованно вскинул брови Ливер, когда все немного угомонились и теперь с нетерпением ждали команды приступить к выпивке. – Нора, – внезапно рявкнул главарь шайки, – подь сюда! Я долго буду ждать?!
– Иду-у! – до приторности милым сладостным голоском отозвалась за перегородкой девушка, и Илья невольно поморщился, с неприязнью подумал: «Лебезит перед своим ухажером… сучка крашеная». А вскоре и она сама появилась в дверях, глядя на него влюбленными глазами в обрамлении черных густо накрашенных ресниц, улыбаясь алыми губами в виде сердечка.
– Соскучился? – кокетливо поинтересовалась девушка и, чрезмерно вихляя бедрами, не спеша направилась к столу, расточая очаровательные улыбки присутствующим господам.
На ней было розовое платье с рукавами «фонарик» на ладонь выше колен и бежевые туфли на высоком каблуке. В таком наряде девушка выглядела умопомрачительно, и бандиты, знавшие ее, очевидно, не первый год, но впервые увидевшие Нору в таком виде, на минуту стихли, пораженные ее вызывающей красотой, а потом комната внезапно огласилась ревом десяти глоток, поднялся неимоверный шум.
– За Ливера! До дна! – от натуги синея лицом, старался перекричать гвалт Рохля, неожиданно проникнувшись к нему почтением, как видно, за то, что тот мог спать с такой прекрасной леди, и через стол потянул к нему свой полный граненый стакан, желая стукнуться. – Отец родной!
– Пейте, братцы! – истошно заорал плюгавенький бандит по кличке Дохлый. – Сегодня сам бог… нет, сам Ливер велел пить.
– За его здоровье! – влез со своим тостом Чуня и, не стукаясь, начал нудно тянуть коньяк, как видно, еще не приученный к такому благородному алкоголю. Но вытянул и, глядя осоловелыми глазами вокруг, принялся с видимым удовольствием грызть кусок копченой свинины.
Не прошло и часа, а бандиты уже были изрядно выпивши, разговор стал намного оживленнее. Нора со своего стула пересела на колени к Ливеру. Сидевший неподалеку Илья, заметив у нее гранатовые сережки старинной работы, под действием алкоголя решил незамедлительно прощупать почву, тем более причина была веская. Он не видел, как за ним исподтишка наблюдал Лиходей. Судя по его раскрасневшемуся лицу, по желвакам, заметно ходившим на острых скулах, и пульсирующим венам на висках, бандит о чем-то усиленно размышлял, но выпитая водка, ударившая в голову, очевидно, никак не давала ему принять окончательного решения.
– Иван Горыныч, – обратился Журавлев к Ливеру с почтительным уважением, все же беспокоясь о том, чтобы не вызвать у него необоснованной ярости, – сережки-то, должно быть, ваш подарок. Красивые, – проглотил он вздох восхищения. – Умеете вы подарки выбирать.
– Ты че, дурила, – осклабился Ливер, – рехнулся, что ль? Буду я какие-то дрянные цацки дарить своей прынцессе… эту вот ерунду. Да я ей подарю такую вещь, что сама королева англицкая позавидует. Понял?
Илья заметил, как у Норы на секунду в глубине темных зрачков проскользнули испуг и растерянность, но она быстро взяла себя в руки и принужденно засмеялась. Затем порывисто обняла могучую шею своего любовника и, вызывающе кося краем глаза в сторону Ильи, приникла своими губами к губам Ливера долгим и страстным поцелуем. Так прошло несколько минут, и Нора, должно быть, задохнувшись от недостатка воздуха, наконец-то оторвалась от его обслюнявленных губ, сказала выдохнув.
– Так-то, родной!
К кому относились ее слова, было непонятно, но Ливер принял их на свой счет и вдруг громко объявил:
– Ша, парни!
Он ссадил со своих колен Нору, грузно поднялся, – высокий, широкоплечий, – повел вокруг суровым взглядом, и все притихли.
– Наливаем, браты, по последней чарке и на этом на сегодня все. Дельце нам завтра в ночь предстоит дюже стоящее.
Он немного плеснул себе в стакан и лихо опрокинул в рот, с грохотом вернул порожний стакан на стол и вновь суровым взглядом оглядел присутствующих. Дождался, когда все выпьют, потом повел своей ручищей перед собой, приглашая подвыпивших гостей угомониться, и стал внушительно говорить, клонясь туловищем над столом, упираясь широкими ладонями в его поверхность:
– Слухайте сюда. Имеется у меня одна дюже интересная наколочка, птичка в клюве принесла…
Тут не ко времени Рохля чему-то беспечно ухмыльнулся и потянулся за бутылкой, но Ливер так грохнул по столу кулачищем, что бутылка с водкой опрокинулась, а несколько тарелок с остатками закуски попадали на пол. Подавившись смешком, Рохля выпучил глаза, испуганно вжал голову в плечи, и другие бандиты уже притихли по-настоящему, куда-то и гонор пьяный пропал.