А Баба хихикнула:
— Я хочу быть мотоциклом. Дайте и мне.
— Тодор — отличный мотоцикл, — заявил старший, Бьело; глаз у него был наметан на мотоциклы как надо. Когда-то он украл итальянский «Нортон» за границей, в Тревизо — это еще до того, как он стал ответственным за всю семью, — и с ветерком прокатился через горы обратно в Югославию, пересекая границу в тех местах, где не было пропускных пунктов, то есть он пересекал ее там, где не было дорог. Но он так торопился добраться вместе с мотоциклом до родимых пенатов, что, разогнавшись по настоящей дороге, прямиком въехал в реку Сава в предместьях Бледа. Он выбрался из нее мокрый, но дико счастливый, зная, что, будь у него шанс, он повторил бы все снова, после этого проделал весь путь до Словеньградца. Так он говорил.
По крайней мере, Бьело был хорошим учителем для моего отца. Мой отец разъезжал верхом на Тодоре Сливнице под критическим взглядом Бьело по нескольку часов каждый вечер. Рядом стояла Баба, предлагающая свою широкую спину вместо Тодора, и Юлька, которая утверждала, будто может зажать коленями бензобак или грудную клетку брата куда крепче, чем Вратно.
Мой отец, разъезжая часами по ночной кухне, виделся со своей застенчивой Дабринкой всего пару раз. Она разливала вино, она подавала кофе, она сносила щипки своих сестер и ни разу не осмелилась поднять глаза на отца.
Однажды, при крутом повороте влево, мой отец улыбнулся ей; он был готов ждать вечность, чтобы поймать ее взгляд. И тогда Тодор повернул голову, затылок которой обычно служил фарой и измерительными приборами, и резко сбросил моего отца на крутом повороте.
— Ты должен как следует запомнить, Вратно, — произнес он, низко склонившись над тем местом, где сидел мой отец. — Я думаю, для этого тебе лучше иметь дело со взрослыми дамами! — рявкнул он. — Тебе не следует для этого покидать наш дом, но тебе также не следует нарываться на неприятности в поисках этого! — И Тодор, изображая пальцами, толстыми, как садовый секатор, ножницы, пощелкал ими перед пахом моего отца.
О, теперь, когда охота на полиглота закончилась, чувство юмора у Тодора Сливницы стало более острым.
Десятое наблюдение в зоопарке:Вторник, 6 июня 1967 @ 3.45 утра
Посещение слонов навеяло на меня сон, но если слоны могут обходиться без сна семьдесят или даже более лет, то я смогу продержаться еще пару часов. Это все из-за наступившего здесь временного затишья; на какое-то мгновение мне стало скучно.
Когда я вернулся обратно из Жилища Толстокожих, было так тихо, что я прошелся мимо моей изгороди. Я прошел по дорожке, ведущей к небольшому загону для сернобыка. Меня осенило, что я без всяких на то серьезных причин почему-то откладывал посещение сернобыка.
Перелезть через загородку не составляло труда, но, как только я оказался внутри, увидел, что сернобык у себя в сарае. Его округлая задняя часть широким местом торчала из двери сарая поверх пандуса; над копытами я разглядел шелковистые белые волосы. Он выглядел так, словно его сбили кувалдой, когда он вошел к себе в дом, — напали из засады в дверях. Но когда я осторожно подошел к нему сзади, он поднял голову и повернул морду наружу, на лунный свет; я прикоснулся к его влажному черному носу, и он вроде как замычал. Это слегка разочаровывало меня — он оказался таким ручным; я ожидал, что мне бросят вызов: прижмут к стенке сарая, пригрозят рогом и копытом, пока я не докажу, что я тот, кому можно доверять. Но сернобык не нуждался в доказательствах, он снова лег, вытянулся, поднял голову и повернулся ко мне огромным боком — на самом деле горько сетуя! Его гигантские семенники стукнули о доски пандуса. Он лежал, усталый, словно говоря: «Ну хорошо, я покажу вам, где у меня ванная. Сами вы, пожалуй, ее не найдете».
Он пригласил меня к себе в сарай — так и есть, попятился, убирая зад с пандуса и качая головой, словно зазывая меня к себе в покои: «Вот тут я сплю, когда холодно, когда тепло, как видите, я высовываюсь из сарая. А здесь я съедаю свой поздний завтрак, выглядывая из незастекленного окна. А здесь я сижу и читаю».
Он постучал о стенку сарая (ожидая, что я собираюсь его чем-нибудь угостить), но когда я показал ему, что у меня ничего нет, он с негодованием вышел из своего жилища. Лунный свет отражался от пандуса; его яйца покачивались, просвечиваясь насквозь стробоскопическим светоэффектом сияющей луны.
Об их размерах следует сказать отдельно. Не с баскетбольные мячи — это преувеличение, разумеется. Но побольше, чем мяч для игры в софтбол, — честное слово! И больше, чем слоновьи, совсем недавно привлекшие мое внимание. Они были с волейбольные мячи, только слишком тяжелые, чтобы выглядеть безупречно круглыми. Волейбольные, только оттянутые вниз, словно из них слегка выпустили воздух — небольшие вмятины в тех местах, где шар опал от недостатка воздуха. Я подошел так близко, как только мог, чтобы видеть, что они болтаются в длинном, опавшем кожаном мешочке и что кое-где они покрыты струпьями — из-за того, я уверен, что в трущобах бедного сернобыка полно навоза.
Представьте себе: сернобык был рожден в Хитзингерском зоопарке! Подвергнут идеологической обработке! Он считает, что его яйца предназначены лишь для того, чтобы волочить их за собой! Ему никогда ни о чем таком не говорили; он, видно, понятия не имеет, что делать с дамами.
И тогда я подумал: «Почему здесь поблизости нет какой-нибудь самки, горной козы или опытной антилопы гну, которые могли бы показать несчастному сернобыку, что ему делать с его волейбольными шарами».
Я убежден: его семенники такого внушительного размера исключительно от воздержания!
Так что, на всякий случай, я заглянул в соседние загоны, в надежде отыскать даму, которая могла бы просветить наивного и апатичного сернобыка. Но это оказалось не так-то просто. Коза была слишком мала и легкомысленна — она не доставила бы нашему сернобыку ничего, кроме разочарования. Мне показалось, что белохвостая антилопа гну слишком уж волосата, миссис серая антилопа выглядела до абсурда девственной, малая куду[17] едва ли могла что-то предложить, у оленихи слишком узкий крестец; а у самок антилопы гну — борода. Во всем Хитзингерском зоопарке не нашлось бы никого более подходящего, чем ласковая мадам корова.
Так я и решил. Вместо того чтобы соблазнять сернобыка похотливой ламой, будем надеяться на кое-что получше после освобождения: на то, что сернобык сбежит на пастбища в долины Дуная и будет наскакивать на царственных коров и повелевать потрясенным и благоговеющим стадом.
Это придало мне отваги, и я прокрался мимо Жилища Мелких Млекопитающих.
О. Шратт находился где-то на задворках лабиринта — по-прежнему скрипя дверьми и скользя стеклянной задвижкой.
Но, наряду с производимыми обычно О. Шраттом звуками, я услышал у открытых дверей какой-то новый звук — это О. Шратт будил своих подопечных; слышалось шарканье и стук когтей о стекло.
И как только я решил, что это прелюдия к неожиданному появлению самого О. Шратта, к его ударному броску из открытой двери — как раз когда я свернул с дорожки и ретировался в свое укрытие, — я услышал скорбный вопль, донесшийся из какого-то дальнего прохода в лабиринтах Жилища Мелких Млекопитающих. Вопль, оборвавшийся на высоте, как если бы О. Шратт широко распахнул дверь у несчастного животного, которому приснился кошмар, а потом захлопнул столь же резко, как и распахнул, — опасаясь, вероятно, быть втянутым в этот звериный сон.
Но вопль оказался заразительным. И все Жилище Мелких Млекопитающих заныло и застонало. О, крики разрывали воздух и снова стихали, приглушенные, но не исчезали совсем. Как если бы некий поезд стремительно промчался мимо в неизвестном направлении. Вопль испуганных животных ударил меня, словно хлыст извозчика; вопль на мгновение повис, будто жгучий след от веревки на шее после того, как извозчик хлестнул тебя и умчался прочь.
Я нашарил руками дорогу через ближайшую канаву и вполз в свое убежище, сдерживая дыхание.
Когда я наконец выдохнул, я услышал вокруг себя тысячи выдохов, и тут до меня дошло, что весь зоопарк снова проснулся.
Тщательно отобранная автобиография Зигфрида Явотника:Предыстория II (продолжение)
В воскресенье 26 октября 1941 года семья Сливница сочла Вратно Явотника достаточно подготовленным для встречи с Готтлибом Ватом, имевшим привычку устраивать по воскресеньям свидания.
По воскресеньям у дивизиона разведчиков был выходной. На улице Смартин перед квартирами соединения «Балканы-4» не выставлялось никакой охраны, как и возле мотоциклетного гаража, располагавшегося почти кварталом ниже по той же улице, откуда открывался вид на берег реки Мислинья.
Воскресенье было днем, когда Ват не спеша завтракал со своей сербской любовницей, которую он открыто поселил в находившейся на полпути между бараками соединения «Балканы-4» и гаражом квартире. Каждое воскресенье утром Ват, облаченный в халат и незашнурованные ботинки, торопливо пересекал улицу Смартин, держа под мышкой форму, — это был единственный день недели, когда он не надевал и не держал в руках мотоциклетный шлем. От квартиры сербки у него имелись собственные ключи. И вся улица Смартин наблюдала, как Ват входил внутрь.
Время от времени кто-нибудь из мотоциклистов назначался дежурным связным на воскресенье. В таком случае один из мотоциклов «NSU» модели с боковым клапаном и коляской, объемом 600 кубических сантиметров, стоял припаркованным перед бараками. В противном случае все мотоциклы запирались в гараже ниже по улице.
Но у Вата был ключ и от гаража. Он покидал любовницу ближе к вечеру и шел в гараж к своим мотоциклам, входил внутрь аккуратно одетым — на этот раз в форму и держа под мышкой халат. Тут он возился до наступления темноты. Он заводил мотоцикл, что-то прилаживал, подтягивал, подпрыгивал на сиденье, иногда оставлял на рулях маленькие записки — заявляя об обнаруженных им неполадках, о плачевном результате своих попыток устранить их, иногда грозя мотоциклистам наказанием за столь небрежное обращение.