— Ты снова за свое! — закричал О. Шратт. — Чего тебе надо?
Но он утратил былую агрессивность: попятился обратно, шаря фонариком по вершинам деревьев, дергая головой в сторону от воображаемых когтей обезьян, которые, как ему казалось, летали над его головой.
— Кто тут? — крикнул старина О. Шратт. И, продолжая пятиться в сторону безопасного Жилища Мелких Млекопитающих, прокричал: — Чертов бабуин, тебе меня не одурачить! Я тебе не обезьяна, чтобы попасться на твою удочку!
Затем он развернулся и побежал к дверям Жилища Мелких Млекопитающих; он то и дело оборачивался через плечо, пока поднимался по ступеням крыльца.
А я подумал: «Вот если бы тут оказался Черный Азиатский Медведь или хотя бы в дверном проеме возникло его видение — только на секунду, в тот самый момент, когда О. Шратт бросит последний взгляд через плечо перед тем, как войти внутрь, — и тут огромный медведь положит свою волосатую лапу ему на шею — от страха старина О. Шратт испустит дух прямо на месте, даже не пикнув».
Но он вошел внутрь, я слышал, как он ругался. Затем я услышал, как скрипнули двери, и я наконец-то понял, что это были за двери и куда они вели. Я снова услышал, как со скрипом задвинулось стекло. И я подумал: «Что это за стекло? Там не было никакого стекла, я видел».
Но очень скоро до меня донеслись крики и рычание, и мне стало ясно, что я должен заглянуть в Жилище Мелких Млекопитающих, пока О. Шратт находится внутри его и занимается своей грязной работой.
Я чувствовал, что должен рискнуть. Хотя бы из-за того, что бедняга бандикут умирает, а лоснящаяся оцелотиха в любой момент может разродиться.
Тщательно отобранная автобиография Зигфрида Явотника:Предыстория II (продолжение)
Семейство Сливница оказалось на редкость дальновидным. Усташи одобрили план по утоплению Готтлиба Вата в ванне. Не являлось для них чем-то новым и наказание, возложенное на сотню сербов за убийство одного немца. Они устраивали массовые истребления сербов начиная с середины 1941 года. Сербы отвечали им тем же, однако в численном отношении усташи вырвались далеко вперед; они установили такое же процентное соотношение, что и немцы: сто сербов за одного убитого усташа. Единственное, чего они этим добились, так это того, что сербы уверовали, будто все словенцы и хорваты — усташистские террористы, а словенцы и хорваты стали считать всех сербов волосатыми четниками. Как и предсказывал мудрый Бьело Сливница, нашлась золотая середина, и партизаны Тито с каждым днем становились все сильнее, тогда как соперничавшие стороны впадали во все большую крайность. Немцы потоком хлынули из Словеньградца, следуя прямым маршрутом на Москву, а итальянцы удерживали Далматинское побережье Югославии и оказывали усташам царственную поддержку.
— Ват отлично устроился, — сказал Бьело Сливница, откусывая огромный бутерброд.
Но мой отец и сам оказался в достаточной степени дальновидным.
Августовским утром в одно из воскресений, известных в семействе Сливница как «воскресенья Вата», мой отец сидел в ванной комнате, пока Готтлиб Ват отмокал в ванне. Когда Зиванна Слобод ушла проверить свою духовку, Вратно сказал:
— На противоположной стороне улицы какая-то подозрительная машина, Ват. Какое-то подозрительное многочисленное семейство собралось вроде как на пикник.
— Ну и что? — спросил Ват.
Мой отец поднял крышку сливного бачка и положил ее к себе на колени.
— Хочешь поупражняться? — спросил Ват.
— Я должен тебя убить, — заявил Вратно. — Я должен утопить тебя под этой крышкой и застрелить твою женщину, когда она вернется с печеньем.
— Почему? — удивился Ват.
— О, в этом трудно разобраться, — ответил мой отец.
— Ты четник? — спросил Ват. — Или, может, партизан?
— В последнее время я работал на усташей, — сказал мой отец.
— Но ведь они на нашей стороне, — возразил Ват.
Тогда мой отец пояснил:
— Они были также и на стороне Гвидо Маджикомо на «Гран-при Италии 1930». Поэтому, как я думаю, они оказались в затруднительном положении.
— О господи, понятно, — вздохнул Ват. — Разумеется, я для них крепкий орешек. Не сомневаюсь! — Он поднялся на ноги, обескураженный; его бесчисленные глубокие шрамы набрали воду из ванны и теперь сочились, словно открытые.
Когда Зиванна вошла к ним, она сразу заметила нарушения ритуала и уронила сдобу прямо в опустевшую ванну Готтлиба. Ват прилаживал на место крышку туалетного бачка, а Вратно напяливал на себя форму вермахта одного из близнецов Сливница. Затем Ват тоже облачился в форму, пока дородная Зиванна вылавливала из воды ореховый рулет. Ее не так-то просто было удивить.
Семейство Сливница удивить тоже было не так-то просто. Когда Готтлиб Ватт, совершенно один, вышел из дома по улице Смартин и ленивой походкой направился в сторону мотоциклетного гаража, Бьело Сливница сказал, должно быть, только одно: «Сидите смирно». Поскольку весь выводок сидел в машине, наблюдая за Ватом и ожидая, когда Вратно нанесет свой сокрушающий удар.
Они сидели и ждали все то время, что понадобилось Вату, чтобы завести один из мотоциклов объемом 600 кубических сантиметров и выкатить его в открытые двери готовым к поездке. Затем Ват снял карбюраторы у всех оставшихся в гараже мотоциклов, кроме гоночного «Гран-при 39». Он поместил все карбюраторы в коляску поджидающего мотоцикла вместе с ящиком инструментов, штепсельными розетками и вилками, проводами, различными запчастями к мотору, цепями, топографическими картами Словении и Хорватии и двумя дюжинами гранат; одну из гранат он зажал в руке и уселся на свой гоночный мотоцикл.
Сливницы по-прежнему ждали, когда Готтлиб Ват вернется обратно на улицу Смартин на гоночном мотоцикле, свободном от лишнего груза. Они, видимо, решили, что у Вата с мотоциклом возникли какие-то проблемы, поскольку он ехал наклонясь вперед и держа что-то в руке над бачком, откуда могло сочиться горючее. Сливницы наблюдали, как Ват, мерно раскачиваясь, приближается к ним, наклонив голову и низко припав к рулю, и, вероятно, так и не увидели, как он метнул, выдернув чеку, гранату под их машину.
Я полагаю, что Бьело Сливница и вся его отвратительная семейка продолжала сидеть спокойно, когда их машина взлетела в воздух.
Оглушительный взрыв заставил моего отца стрелой вылететь на улицу и вскочить в седло мотоцикла позади Вата. Готтлиб подкатил обратно к гаражу и пересадил Вратно на разогретую машину с коляской.
— Зачем ты это делаешь. Ват? — спросил мой отец.
— Последнее время, — сказал ему Ват, — мне очень хотелось куда-нибудь прокатиться.
Но какую бы причину ни назвал Ват, одно было ясно: теперь они были квиты. Мой отец не пожелал утопить Готтлиба Вата, а Готтлиб не пожелал бросить моего отца.
Погони за ними не было. Найти в воскресенье дивизион разведчиков-мотоциклистов «Балканы-4» оказалось делом нелегким. А когда его все-таки отыскали, то не менее трудным делом оказалось его мобилизовать — из-за отсутствия карбюраторов.
Когда беглецы добрались до Дравограда, они услышали приглаженную цензурой новость. Убита преданная усташам семья из шести человек, диверсия совершена на улице Смартин в Словеньградце. Усташи и немцы схватили Зиванну Слобод, пресловутую сербскую проститутку, очевидную убийцу, виновницу преступления. В соответствии с принятым усташами и немцами постановлением, за одного немца или усташа будет расстреляно сто сербов. В Словеньградце ведется поиск сербов, чтобы призвать их к ответу за преступление. Шесть Сливниц равнялось шести сотням сербов — Зиванна Слобод плюс пятьсот девяносто девять остальных.
И тогда в Дравограде мой отец подумал: «Но ведь семейство Сливница состояло из семи человек. Бьело, Тодор, Гавро, Лутво, Баба, Юлька и Дабринка — будет семь». Кто бы из них ни уцелел, тем самым он спас жизнь сотне сербов, но моего отца, которого мало занимала политика, эта мысль не слишком утешала.
— Я надеюсь, что это Дабринка не погибла, — сказал Вратно Вату. — В ней меньше всего весу, ее могло выбросить взрывом.
— Весьма сомнительно, — покачал головой Ват. — Должно быть, это был водитель. Он был единственным, кто мог успеть заметить гранату. К тому же он мог ухватиться за руль, чтобы не взлететь к чертовой матери и не прошибить крышу.
Они еще немного подискутировали на эту тему в туалете подвального кабачка Дравограда.
— Кто мог быть водителем? — спросил Ват.
— Всегда водил Тодор, — ответил Вратно. — Но он самый толстый из всех, и его вряд ли отбросило взрывом, если тебе понятна моя теория.
— Мне плевать на любые теории, — заявил Готтлиб Ват. — Просто здорово снова катить по дороге.
Четырнадцатое наблюдение в зоопарке:Вторник, 6 июня 1967 @ 5.00 утра
Я задерживаюсь. Но у меня на это есть причина!
Во-первых, становится светлее — как будто бы мне не хватало этой проклятой луны! И, более того, я не знаю, как я смогу проникнуть в Жилище Мелких Млекопитающих без того, чтобы О. Шратт меня не засек. Если бы я находился внутри и О. Шратт вошел бы туда, то это было бы совсем другое дело — тогда я мог бы слышать, где он, и постарался бы избежать его в лабиринте. Но я не хочу рвануть по этим ступеням и ввалиться в двери, не зная, в какой части лабиринта притаился О. Шратт.
Поэтому я решил: мне придется подождать, пока злокозненный гелада-бабуин снова не выйдет наружу. Теперь, когда становится все светлее, я могу видеть террасу перед Обезьяньим Комплексом из-за моей изгороди. Когда гелада-бабуин выйдет наружу, я его разозлю.
Это не трудно. Я притаюсь за фонтанчиком, из которого пьют дети, прямо возле входа в Жилище Мелких Млекопитающих. Потом я привлеку к себе внимание бабуина, брошу в него камень, выскочу из-за фонтана, сострою ему рожу и сделаю неприличное, оскорбительное движение. Это выведет его из себя, я знаю. А когда он войдет в раж, О. Шратт в ярости скатится со ступеней вниз, готовый прибить его. И пока О. Шратт будет занят