Но я и сейчас считаю, что оба труда Зигги требуют чередования, хотя бы по литературным соображениям. К тому же сам Зигги определенно наметил некие связи между своей ужасной историей и планом освобождения зоопарка, хотя со своей стороны я не могу с уверенностью утверждать, что в этом присутствует какая-то логика.
Опять же, исходя из литературных соображений, я не вижу смысла в соблюдении очередности воспоминаний в его записной книжке. Всех этих чертовых поэм и присказок. Всех восклицаний, адресов и номеров телефонов, памяток о датах сдачи книг в библиотеку и всего прочего, что составляет довольно коряво изложенную биографию моего друга.
Боюсь, доктор Фихт оказался прав, придираясь к плохим примечаниям бедного Зигги. Большую часть их он явно почерпнул из библиотеки Ватцека-Траммера и из общения с самим очевидцем.
Вот некоторые из заметок Зигги:
«Я вполне доволен „Аншлюсом“ Брука-Шеферда. Б.Ш. действительно знает, о чем пишет.
Д. Мартин добирается до самой сути в „Преданных союзниками“!
В „Моей родной земле“ бедный JT. Адамик выступает в роли зашоренного пропагандиста.
Вся информация содержится в книге Стирмана „Советский Союз и оккупация Австрии“. Однако его ссылки длиннее, чем сам текст.
В труде Стояна Прибшиевича „Мир без конца“ и Г.Е.Р. Геди „Павшие бастионы“ слишком много эмоций».
И другие записи без его комментариев:
«Реквием по Австрии» Курга фон Шушнига и «Курт фон Шушниг» Шередона.
«Протоколы процесса Шмидта». В особенности показания Скубла, Микласа и Рааба; и «Свидетельские показания в Нюрнберге». В особенности Геринга и Зейсса-Инкварта.
«Официальные протоколы совещаний Союзнического совета и Исполнительного комитета. 1945–1955».
«Правда о Михайловиче» Пламенатца. «Предательство Михайловича» Васо Тривановича.
«Почему союзники бросили армию генерала Михайловича» полковника Зивана Кнезевича.
И бесчисленные ссылки вроде:
«Как сказал Ватцек-Траммер…»
Хотя, разумеется, прошло несколько дней, прежде чем я смог прочесть что-либо из этого, — сначала я был погружен в ванну, в которой эпсомскую соль и воду меняли ежечасно.
Конечно, мне принесли все перепачканные медом вещи Зигги. Порой я был вынужден разлеплять страницы записной книжки: мне приходилось держать ее открытой над паром своей ванны. А потом мне пришлось ждать еще несколько дней, прежде чем я мог ясно видеть, что читаю, — пока отеки от пчелиных укусов не спали настолько, что я мог держать веки открытыми. К тому же меня лихорадило и временами тошнило — в моем организме оказалась чрезмерная доза яда.
Но если моя доза оказалась чрезмерной, то что говорить о той дозе, кторую всадили в бедного Зигги. Никто мне так и не подтвердил, слышал ли я «банг!», когда он ударился головой (он вырубился еще до того, как пчелы облепили его), — может, мне просто померещилось, будто он барахтался под прицепом после того, как опрокинул ульи.
Как гласит записная книжка:
«Бог знает. Или догадывается».
Но когда я приступил к чтению, могу заверить вас, что мне попадались такие места, от которых мне было гораздо больнее, чем от пчелиных укусов. К примеру, вот это:
«Сегодня я познакомился и купил мотоцикл вместе с Ганнесом Граффом. Он замечательный парень. Хотя и какой-то несобранный».
И, несмотря на множество лечебных ванн, могу сказать вам, что Ганнес Графф по-прежнему остается несобранным.
И еще заметки из записной книжки:
«Что сказал на суде Дража Михайлович: „Я хотел многого… Я многое начал… но порыв мирового ветра смял меня и мои дела“.»
Знаешь, Зигги, я с этим не согласен. Я не думаю, что это порыв мирового ветра смел тебя. Я не согласен также со многими другими спорными частями твоей истории и твоего плана, меня не убеждает логика твоих сопоставлений — остроумных или неожиданных, но не слишком ясных.
Не порыв мирового ветра смел тебя. Ты сам поднял ветер, который и смел тебя.
Несобранные части
Пчелы, поллиниферусы (опыляющие): живущие социумом, производящие мед (класса Apis и близких ему классов), разновидность Apis mellifera обитает в Европе; они вырабатывают мед и воск, а также производят опыление растений в значительной части мира.
Пчела состоит из нескольких частей.
Большинство из них, как я обнаружил, раздавлены и расчленены — Зигги сказал бы об этом так:
Кусочки пчел повсюду —
В моих штанах
И в носках,
И даже в трусах
И под мышками застряли.
Грудная часть — в спиральном переплете записной книжки Зигги; мохнатые задние лапки на полу — где, как я догадался, меня вытряхивали из одежды перед тем, как в первый раз погрузить в успокаивающий соляной раствор; усики, глаза и головы, отвратительные нижние части туловища и симпатичные крылышки — в бесчисленных складках и карманах безнадежно испорченной медом охотничьей куртки Зигги.
Я нашел и целую пчелу. Которую медленно утопил в ванне. Хотя, похоже, она и без этого была мертва.
Несколько дней Ганнес Графф отмачивал свои «несобранные части», и к нему никого не пускали. За мной ухаживала сама фрау Тратт.
«Какая ирония, — подумал я, — что эта старушенция, которая так оскорбилась пугающей наготой Зигги, теперь запросто обращается со мной».
Но тетушка Тратт сделала себе скидку на возраст.
— Должен же кто-то ухаживать за вами, — заявила она. — Вы ведь не можете позволить себе доктора? У вас и так скопился некий должок передо мной. К тому же я могла быть вашей бабушкой. Это всего лишь еще один голый зад, вот и все.
А я подумал: «Вряд ли ты могла видеть так уж много голых задов».
Но она приходила каждый день, с супом и губками; под ее присмотром моя повсеместная отечность потихоньку спадала.
— Им пришлась по вкусу ваша шея, — заметила она, старая бессердечная сука! Уклонилась от ответа на мой вопрос, что они сделали с Зигги. Как они собираются поступить с его телом.
Разумеется, мне не нужно было говорить, что он мертв. Мне о нем бесконечно напоминали принадлежавшие ему вещи. Его охотничья куртка, его трубки, его блокнот.
Фрау Тратт лишь официальным тоном осведомилась:
— Куда следует отправить его останки?
Но это еще до того, как я смог прочесть его записную книжку, чтобы иметь представление о его родственниках.
Позднее, когда я смог читать, мне представился усталый Ватцек-Траммер, утомленный похоронными обязанностями. Так или иначе, через его руки прошли два поколения покойников этой семьи — умерших непосредственно и абсолютно или считавшихся умершими.
Само собой разумеется, Зигги нужно было отправить в Капрун; но я не мог представить себе его там — обложенного цветами, покоящегося в одной комнате вместе с гоночным мотоциклом «Гран-при 1939».
— В любом случае вы счастливчик, — сказала фрау Тратт. — Подобного рода вещи стоят недешево, но Кефф сколачивает для него ящик.
— Кефф? — удивился я. — Почему Кефф?
— Откуда мне знать, — ответила фрау Тратт. — Это всего лишь ящик — совсем простой. Сами понимаете, задарма много не получишь.
«Уж точно не от тебя», — подумал я. А вслух спросил:
— А где Галлен?
— Какое вам дело, где она? — окрысилась фрау Тратт.
Но я не стал удовлетворять ее любопытство. Я сел на кровати, сгорбившись над своими полотенцами, подсыхающими после последней в этот день ванны, стараясь приготовиться к прикосновениям заскорузлых рук старухи Тратт, — натирая меня, она не обращала внимания на меня самого; и как замечательно пахло орехом колдовское снадобье.
Но Тратт повторила:
— Какое вам дело до того, где она? Вы имеете насчет ее какие-то планы?
Но я ответил:
— Мне просто интересно, где скрывается Галлен. Она ни разу не навестила меня.
— А она и не придет, — заявила добрая фрау Тратт, — пока вы не будете в состоянии носить хоть что-нибудь из одежды. — При этих словах она мазнула меня ледяной ореховой мазью, а когда я дернулся, выпрямляясь, надавила на мою шею другой рукой так, что моя голова оказалась меж колен. Она слегка пригнула мне плечи, растирая и похлопывая, попадая ведьминой мазью мне прямо в ухо. Ее голос доходил до меня словно из-под воды, с трудом пробиваясь ко мне, будто я был угрем, которого хотели извлечь из-под камня и зажарить на сковородке. — Надеюсь, на данный момент у вас нет никаких планов? — не унималась она.
— Никаких, — быстро кивнул я, осознавая, что это первая здравая мысль, пришедшая мне в голову после этих проклятых пчел. Вспоминая, разумеется, что однажды Зигги сказал о планах. Когда он объяснял, что нужно делать, чтобы не расстраивать их. «Никаких планов, Графф, — это во-первых. Никаких карт, дат прибытия в какой-либо пункт или дат возвращения». И тут меня разобрал смех, от которого все мое тело мелко затряслось, — и вправду, это было нелепо: отсутствие планов должно было стать основой нашего с ним путешествия. Но как при этом нелепо выглядел его безумный и тщательно разработанный план по освобождению зоопарка, вопреки всему, что он сам говорил.
— Я сделала вам больно, герр Тратт? — спросила фрау Тратт, которая, очевидно, ощутила мое дребезжание даже своим застывшим, бесчувственным мозгом.
Но я лишь громко рассмеялся.
— Никаких планов, фрау Тратт! — воскликнул я. — Никаких! И я не хочу их строить! К черту планы! К черту меня самого, — прокричал я ей, — если я вздумаю строить эти чертовы планы!
— Боже ты мой! — воскликнула несравненная старушенция Тратт. — Я лишь спросила, чтобы поддержать беседу.
— Лжете! — заорал я, и она попятилась от меня; волшебная ведьмина мазь сохла на ее руках с такой скоростью, что можно было видеть, как она исчезает прямо на глазах.
Где была Галлен
В конце концов, из-за моих ванн и постельного режима — после того, как я поправился настолько, чтобы носить нечто вроде набедренной повязки, и после того, как я, соответственно, оскорбил фрау Тратт, пытаясь добиться того, чтобы меня опекал кто-то другой, — за мной снова стала ухаживать Галлен.