Л Галлен все продолжала суетиться у костра и мыть руки в реке. Она снова облачилась в свои вельветовые брюки. Но не отважилась вывесить на просушку свои хаггисы тем же способом, каким обессмертила мои трусы.
Я издал еще несколько притворных утомленных стонов с моей лесной постели. Потом крикнул ей:
— Тебе не хочется вздремнуть, Галлен? Лично я могу проспать целый день.
— Это вряд ли, — отозвалась она, — если к тебе приду я.
Что ж, такая самонадеянность требовала решительных действий с моей стороны, поэтому я выскочил из леса и напал на нее на берегу. Она бросилась на луг. Но я еще не встречал девушки, которая умела бы по-настоящему быстро бегать. Думаю, из-за их телосложения: у них широкие бедра, и, независимо от того, худые они или нет, подобная конфигурация тела заставляет их при беге разбрасывать ноги в стороны.
К тому же я очень вынослив на коротких дистанциях. Я схватил ее, когда она попыталась укрыться в лесу. И она, с трудом переводя дыхание, произнесла:
— Куда, как ты считаешь, нам ехать дальше? — словно только об этом и думала.
Но меня было не так-то просто сбить с толку. Я оттащил ее к спальному мешку; она снова окутала меня своими волосами еще до того, как я опустил ее. Но я заметил, как она непритворно вздрогнула, когда я навалился на нее.
— Тебе больно, Галлен? — спросил я.
Она отвела глаза.
— Ну, совсем немного. Но ведь это ничего, да?
— Надо же, — сказал я. — Это я во всем виноват.
— Мне не очень больно, — пролепетала она. И видимо, говорила правду, поскольку не отпустила мою окутанную ее волосами шею.
«Боже, при дневном свете!» — подумал я, сбитый с толку.
Но она снова удивила меня.
— Ты же без трусов, — сказала Галлен.
— У меня только одна пара, — ответил я жалобно.
— Графф, ты можешь надеть мои, — предложила она. — Они хорошо растягиваются.
— Но они же голубые! — возмутился я.
— У меня есть голубые, зеленые и красные.
Но лифчик только один — я это знал наверняка, поскольку видел ее багаж.
— Ты можешь оставить себе мою фуфайку, — сказал я.
И, видя на нашей подстилке отброшенную в сторону фуфайку, я вспомнил одного недоумка из моей прежней футбольной команды в средней школе. Он ненавидел игру не меньше, чем я, но у него был прием, который можно применить в той жуткой ситуации, когда ты бежишь, чтобы ударить по мячу, а навстречу тебе несется другой игрок, чтобы достичь мяча раньше тебя. И ты не знаешь, кто ударит по мячу первым, но если это будет он, то наверняка попадет мячом тебе прямо в лицо или заедет носком бутсы по горлу. Так вот, этот псих, попав в подобную ситуацию, начинал что было мочи орать. Он не уступал, он бросался к мячу на полном серьезе и голосил на бегу: «А-а-а-а! У-у-у-у-у!» Он кричал прямо в лицо противнику. Он пугал до смерти любого только тем, что показывал, насколько страшно ему самому.
Он был отличным игроком, уверяю вас. Он у всех выигрывал борьбу за мяч. Когда он так кричал, у противника сдавали нервы, как если бы этот псих строчил по нему из пулемета.
И я подумал: «Вот это правильно. Всем нам следует громко выплескивать свой страх наружу, чтобы никто не был сбит с толку героем с придурью. Этот придурок заставляет тебя смеяться и думать, что он ненормальный. Герой подобного рода просто дурак. Он полон банальностей и глупых идей, и на самом деле ему плевать, добежит ли он до мяча первым. Вот, взять меня — я и есть настоящий придурок».
— Графф? — окликнула меня Галлен, вероятно сбитая с толку тем, что я не смотрел на нее, когда она ожидала моего взгляда.
Она не была статуей — несмотря на худобу, она была мягкой и податливой. Но тут кто-то прокричал над рекой:
«Да будут благословенны зеленые стебли раньше цветов!»
Должно быть, это Зигги рассуждал, лежа среди пламени свечей у гоночного мотоцикла «Гран-при 1939».
— А почему у тебя здесь волосы? — спросила Галлен.
Вот так, болото всегда там, где меньше всего ожидаешь его найти. И я поспешно пристроил голову между ее маленьких, упругих грудей. На этот раз мне не хотелось ни на что отвлекаться. Никаких чертовых оленей у зимней реки с успокаивающим их пастухом Зигги. И я подумал — странно, что только сейчас: «Должно быть, я схожу с ума. Или просто становлюсь психом».
Это так меня напугало, что я не стал закрывать глаза. Я посмотрел на длинную талию Галлен, я увидел, как двигалась ее почка, если это была она. Я посмотрел на ее шею и увидел пульсирующую жилку под тонкой кожей, но не посмел коснуться ее. Рот Галлен приоткрылся, и ее глаза смотрели на меня сверху вниз — все еще, несомненно, удивленные тем, где у меня растут волосы.
Потом я прильнул к ее губам — ее глаза были так близко, что мог сосчитать все ресницы; из-под них сочилась влага, но она не плакала.
И у меня не было никаких посторонних видений — только ее лицо и рассыпавшиеся волосы. Обнимающие меня руки были абсолютно точно руками Галлен фон Санкт-Леонардо — ничто меня не отвлекало. Ни один малейший звук, кроме дыхания Галлен.
Ее глаза закрылись; я слизнул слезинку с ее щеки. Галлен снова, на свой манер, прикрыла мне уши ладонями. Моя голова гудела, но я точно знал отчего.
Я расчихался. На этот раз Галлен тоже. Потому что ее глаза испуганно распахнулись. И она произнесла:
— Графф?
А я подумал: «Нет, тут все в порядке. Все совершенно так, как надо».
Но она сказала:
— Графф, ты почувствовал это? Я что-то себе повредила?
— Нет, ты всего лишь чихала, — улыбнулся я, объясняя. — Все нормально, — сказал я, словно чертов доктор. Но на этот раз я слышал ее дыхание и каждое ее слово и теперь точно знал, что никуда не путешествовал за пределы мешка. Я был нормален: я знал, что мы с Галлен тут в полном одиночестве, а все живые и неживые существа оставили нас, они где-то не с нами. В данный момент.
— Но из меня что-то вышло, — прошептала она. — Графф? На самом деле.
— Просто ты чихнула, — сказал я. — И ничего такого страшного не случилось.
А сам подумал: «Чувство юмора — самое необходимое, Галлен. Это очень важно. Пожалуйста, улыбнись».
Но Галлен сказала — все еще нервничая, — и я не мог не ответить:
— Графф, а когда ты занимаешься этим, ты думаешь о чем-то другом? Бывает такое?
— Как я могу? — возмутился я. И не посмел отвести взгляд или закрыть глаза, потому что знал: лес вокруг нас полон оленей, сернобыков и пастухов, только и ждущих, как бы завладеть моим разумом. Пошли они к черту!
Галлен улыбнулась, она даже негромко рассмеялась подо мной.
— Я тоже ни о чем не думаю, — сказала она. — Мне и сейчас ничего не идет в голову.
«Ну что ж, ты очень здоровая девушка, — подумал я. — Но ты бы получше присматривала за мной. Ганнес Графф известен своими блужданиями и крайней несобранностью».
Ноев ковчег
Уже днем, попозже, Галлен сказала:
— Как ты думаешь, то, что вышло, войдет в меня обратно? Я все еще это чувствую.
— Что? — спросил я, и поскольку она говорила, то осмелился закрыть глаза.
— То, что из меня вышло, — повторила Галлен. — Понимаешь?
«Она слишком беспокоится из-за этого», — подумал я.
— Послушай, — сказал я. — Некоторые девушки вообще никогда в жизни не чихают. Тебе просто повезло.
— И я еще смогу? — спросила она. — Понимаешь, что я имею в виду?
— Ну конечно, сможешь, — кивнул я.
— А когда? — уже бодрее спросила Галлен, это прозвучало даже несколько игриво. Пока ее единственный лифчик сохнет, она так и будет вертеть вокруг себя мою футбольную фуфайку.
— Ганнесу Граффу требуется время, чтобы восстановить силы, — заявил я.
«И это правда», — подумал я, со все еще закрытыми глазами. Я только и мог, что пошевелить головой — назад, потом вперед, — отыскивая место, где солнце светило мне в лицо и перекрашивало мою темноту из черной в красную. Потом опять в черную, с бело-красной окантовкой — цвета моей фуфайки.
«Говори, пожалуйста, говори со мной», — подумал я.
Но она, должно быть, раздумывала над тем, как быстро я смогу восстановить силы, — тихое блуждание, хорошо мне знакомое.
По-прежнему держа глаза закрытыми, я двинул-таки головой, из черного в красное, из красного в черное — простенький трюк со светоэффектами, однако внутренний мой взор открывался, словно диафрагма фотоаппарата. Так и было задумано: я мог прекратить все это, просто широко распахнув глаза и заговорив с Галлен. Но я, чтобы испытать себя, пошел на риск. Не открывая глаз, я произнес:
— Послушай, насчет того, куда мы едем… Ты сама об этом думала?
— Да, я думала, — отозвалась Галлен.
Но теперь моя диафрагма раскрылась пошире — на чертову зимнюю реку, — как в начале фильма, когда еще нет ни титров, ни исполнителей ролей. Пожалуйста, думай вслух, Галлен. Но она не произнесла ни слова, или было слишком поздно, чтобы я услышал ее, — из-за скорости моего удаления.
Эта река текла повсюду, она омывала все берега мира. Но я был всего лишь объективом, а не фотографом. В фокус попадали толпы людей по берегам — все с чемоданами. Были здесь и животные — на ковчеге, вот где. Я не упомянул о нем, кустарно сколоченном плоте. Некто стоял там и руководил отбором, на нем был костюм орла, и он командовал ковчегом: он носился повсюду, прекращая склоки на плоту, разводя веслом диких кошек и вомбатов, отделяя медведей от верещавших птиц. Люди пытались вплавь добраться до ковчега. Они старались держать чемоданы над водой; их дети тонули.
Река, а вместе с ней и ковчег устремлялись прочь из города. Человек в орлином костюме приветствовал на борту странных животных. Вдоль берега топали копытами сбежавшие из-под ножа мясника коровы. В реку въехало какое-то такси.
— Мне страшно жаль, — сказал Зигги коровам, — но у нас в ковчеге уже есть пара. Тут дело случая.
Такси все еще плавало. Невероятное количество пассажиров выгрузилось из него, двигаясь по воде вброд. Кто-то дал водителю чаевые, и он пошел ко дну вместе с такси.