— Нет, не совсем так, — сказал я, чувствуя, как эта чертова записная книжка выпирает над моим животом, словно огромная радость, которую я не в силах подавить. — Нет, это не так, — твердил я. — Я хочу сказать: да, это бредовая идея! Я думаю, он здорово тронулся из-за этого. Но я хочу сказать, что существует разумный способ сделать это. И, кроме того, я считаю, что эта идея вполне благородная.
— Графф, ты тоже сошел с ума, — попросила Галлен.
— Да нет же, нет, — возразил я. — Нет, правда нет. Я только считаю, что есть более разумный способ осуществить все это. Я считаю, что его ошибка состояла в том, что он воображал, будто должен выпустить на свободу всех животных! Нет — в этом вся суть! В разумном отборе животных, Галлен. Естественно, я согласен, нужно быть сумасшедшим, чтобы выпустить всех сразу. Это даже невозможно представить.
— Графф, — сказала она. — Ты даже говоришь как он. Нет, правда. Все больше и больше как он, я заметила. Точно как он.
— Послушай, ничего такого я не заметил, — возразил я. — А если и так, то что с того? Я хочу сказать, он зашел слишком далеко. Я первым это признаю. Но есть более разумный способ… как я считаю. Понимаешь, Галлен, я хочу сказать, что все это можно представить в ином свете. Было бы просто смешно сделать так, как он задумал.
— О, смешно, разумеется! — воскликнула Галлен. — О да, смешно… как он задумал. Когда все эти чудесные звери примутся грызть людей и друг друга. Это очень смешно, тут я согласна.
— Разумный отбор, Галлен, — продолжал настаивать я; я не хотел позволять Галлен втягивать меня в ссору.
— О да, ты потерял голову, Графф, — сказала она. — Это точно! — И поднялась со стула. — Я не останусь здесь больше ни на минуту.
— Очень хорошо. И куда ты пойдешь? — спросил я.
— О, Графф, — сказала Галлен. — Вот мы и ссоримся! — Она прикоснулась руками к ушам, вспомнив, что это из-за меня они теперь выставлены напоказ.
Я обошел столик и присел на корточки рядом с ней; она сжалась, хлюпая носом в ладони.
— Галлен, — взмолился я. — Подумай об этом хотя бы минуту.
— Я хотела прогуляться с тобой по магазинам или где-нибудь еще, — сказала она. — Я никогда этого не делала.
— Галлен, — повторил я. — На самом деле только некоторых животных. Только самых безобидных. Чтобы немного напугать этого старого О. Шратта.
Но Галлен покачала головой.
— Ты совсем не думаешь обо мне, — всхлипнула она. — Ты просто взял меня! — прошептала она с театральным надрывом. — Ты меня просто взял! Просто так, мимоходом, — продолжала обвинять она, смешно подергивая своими острыми локотками.
— О, черт! — выдохнул я.
— Ты сумасшедший и злой, — надулась она.
— Хорошо, — кивнул я. — Черт со мной! — И потом прошептал с таким же театральным надрывом, как у нее: — Зигги мертв, Галлен. А я никогда не воспринимал его всерьез… мы даже ни о чем таком никогда не говорили! — Но это было не то, что я действительно хотел сказать, поэтому я добавил: — Я едва знал его. Я хочу сказать, что на самом деле я не знал его совсем. — Но это тоже ни к чему не вело, поэтому я произнес: — Все начиналось легко и весело — веселая прогулка без особой цели. Мы никогда не были действительно близки… или серьезны. Мы только начали нашу дружбу! — Но я не видел, к какому заключению я мог прийти, поэтому запнулся.
— Но кто мог принимать Зигги всерьез! — воскликнула Галлен.
— Я любил его, ты, сука! — Я осекся. — Это была его идея, и, возможно, она сумасшедшая. И может быть, я тоже сумасшедший!
Но она схватила меня за руку и сунула к себе под фуфайку, прижимая к своему горячему, твердому животу. Она снова села на стул, не отпуская моей руки.
— О нет, нет, ты не сумасшедший, правда! — возразила она. — Я так не думаю, Графф. Прости меня. Но я ведь не сука, да?
— Нет, — сказал я. — Конечно нет. Прости!
Она долго не отнимала мою руку от своего живота, словно пыталась предсказать животом мое будущее.
Все возможно.
— Но что мы будем делать потом? — спросила она.
— Сначала я хочу покончить с этим, — ответил я.
— А потом?
— Что захочешь, — сказал я, искренне на это надеясь. — Мы поедем в Италию. Ты когда-нибудь видела море?
— Нет, никогда, — сказала она. — Нет, правда — что захочу?
— Все, что захочешь, — подтвердил я. — Но сначала я должен покончить с этим делом.
Она сидела, глубоко утонув в этом чертовом стуле и уютно примостив мою руку на животе.
Редкие Очковые Медведи тоже расслабились. Они по-медвежьи осели у решетки, как если бы не были слишком заинтересованы в исходе, как и во всем остальном, даже в прекращении нашей ссоры.
«О, перестаньте ссориться, — как бы говорили они. — Никогда не ссорьтесь друг с другом. Мы знаем. В стесненных условиях это глупо. Вы обнаружите, что никого другого рядом нет». И они вяло обняли друг друга.
А я подумал: «Это странно. Это не совсем правильно. Это не то настроение, я хочу воплотить идею по-другому. Но я вижу множество способов быть честным по отношению как к Зигги, так и к Галлен».
Отношение к освобождению в зоопарке у нее пока неправильное. Это то, с чем я должен справиться, — я бы сказал, что Зигги не одобрил бы безрадостного отношения к этому. Это, конечно, компромисс…
Большие Кошки издали рычание. Но я подумал: «Нет, простите, Большие Кошки, но я пришел сюда не за вами. Только за безобидными, мелкими.» Записная книжка предупреждает: «Большинство решений влечет за собой разочарование».
Может, со стороны это кажется малостоящим, по крайней мере, мне следует пересмотреть принцип разумного отбора по Ганнесу Граффу. Только это меня занимало, когда я глянул через стол на Галлен. Что ж, в конце концов, она могла проявить некоторое благоразумие.
Апатично-печальные Редкие Очковые Медведи, принимая все на свете, повторили свое высказывание: «На худой конец, мы должны ладить друг с другом».
Но нашелся тот, кто опроверг их. Это был Знаменитый Азиатский Черный Медведь, которому компромиссы были неведомы.
Я подумал с удивлением: «Почему они такие разные — эти животные? Прямо как люди, чья печальная история показывает, что они тоже до невозможного разные. И не равны между собой. И даже не рождены для этого».
Насчет этого записная книжка гласит:
«Как несовершенно. Как забавно. Как просто. И при этом — как ужасно жаль!»
Я встал из-за стола; лицом к стойке обслуживающий персонал Биргартена повесил старое, преломляющее все на части зеркало, доставшееся, видимо, от какого-то аттракциона; если вы устали от животных, вы могли рассматривать неопределенные фрагменты растений и стволов деревьев. Примечательно. Я поймал в зеркале свое отражение — или это была часть меня, сегментированного, и части других людей и предметов. Ножки разрозненных стульев, неподходящих ботинок. Для этого странного зеркала я был изначально непригоден — мои части никак не подходили другу к другу.
В то время как вспотевшая записная книжка на моем животе была очень цельной — плотный комок совершеннейшего умопомешательства.
— О, посмотри, — сказал я Галлен или кому-то еще. — Как ничего не складывается друг с другом.
А она стояла в зеркале рядом со мной, ее части были не менее разрозненны, чем мои, но их было проще отличить — от стульев и от частей других людей. Потому что все они по-настоящему красивые: фрагмент большого, тонкого рта и длинной, тонкой шеи, вырез фуфайки между ее грудей. Она засмеялась. А я нет.
— С чего мы начнем? — с нетерпением прошептала она, неожиданно загораясь верой в меня. — Выпустим в темноте? А что будем делать со сторожами? — И поскольку я продолжал смотреть на свои разрозненные части в зеркале, она с усмешкой сказала: — Не стоит так привлекать к себе внимание, Графф. Может, нам лучше куда-нибудь ускользнуть и обдумать хорошенько наш план?
Я смотрел в зеркале на ее рот, говорящий сам по себе. Я не мог даже понять, смеется она надо мной или говорит серьезно. Я скосил глаза. Где-то в этом чертовом зеркале я потерял голову и никак не мог ее найти.
Следуя указаниям
Это было просто. Мы проболтались до самого вечера и разведали место за зеленой изгородью у длинного загона для Животных Смешанной Классификации; эта изгородь оказалась точно такой, какой ее описывал Зигги. Перед тем как мы нырнули за нее и стали прислушиваться, как уборщики клеток метут своими метлами и кричат тем, кто случайно мог остаться в зоопарке, я показал Галлен Жилище Мелких Млекопитающих и отметил для себя закрытую дверь помещения, которое должно было быть логовом сторожа. На самом деле нам хватило времени понаблюдать за всем — до того как мы спрятались за зеленой изгородью.
Я был разочарован лишь тем, что сернобык оставался у себя в сарае. Размышляя — возможно, строя планы, — и Галлен не видела его самого и его потрясающих семенников.
Но прокрасться и спрятаться оказалось проще простого, и мы воодушевились — лежа у самой загородки, выглядывая через просветы на шаркающих Смешанных Антилоп и их разномастных родственников. Должен признать, что окончательно я не расслабился, пока не спустились сумерки.
Где-то к восьми тридцати стало темно, и животные попадали на землю, дыша глубже и посапывая, успокаиваясь. Кто-то шлепнул лапой по воде, и кто-то коротко пожаловался в ответ. Зоопарк впал в дремоту.
Но я знал, что без четверти девять сторож совершает очередной раунд, и мне хотелось сделать все так, как это задумал Зигги, — мы проберемся за водоем для Смешанных Водоплавающих Птиц, когда сторож начнет свой обход.
Туда очень легко было попасть. Я опустил пальцы за бордюр водоема; сонные утки покачивались на воде — головы опущены, перепончатые лапы слегка колыхаются. Время от времени чья-то лапа шлепала по воде. Ничего не подозревающая утка поворачивала во сне, словно управляемая веслом лодка, и натыкалась на край водоема; проснувшись, она ворчала на цемент и отталкивалась от него, погружаясь в дремоту. Она гребла лапами и снова засыпала. О, ритмы этой первой смены были просто чудесными.