В данный, текущий между пальцев момент они раздражают меня все, оптом, сразу. И одновременно — эти же пальцы точными, четко выверенными движениями идут по навигации вдаль и в глубину, лавируя между необязательными информационными ответвлениями, отбрасывая шелуху, держась магистральной линии. Подтвердить. Еще раз подтвердить. Открыть в новом окне. Подписаться на уведомления. Поднять архив. Дальше. Пропустить ступень. Дальше. Дальше…
Эквосхема, конечно, не визуализируется. Но и так, в виде бесконечных столбцов постоянно меняющихся цифр, она способна обескуражить любого, кто понимает. Вместо простого радиального распределения, какого ожидал бы каждый, кто хоть раз слышал о плебс-квартале, — сложный, трудноуловимый, но все же четкий ритм, перетекание, баланс настолько многоступенчатый и четкий, что я как профессионал не могу не восхищаться им. А Морли и его контора, конечно, только изумленно пялятся на причудливое построение непоседливых циферок, не в силах разобраться, что именно здесь не так.
Мне и самому непросто это сделать. Главное сейчас — отследить меченый атом, синюю искорку в моем эквопотоке, незаметное изменение на уровне седьмого знака после запятой. Поиск по странице, найти и выделить цветом; из чистого эстетства задаю синий. Подождите, идет поиск. Поиск завершен. Ничего?! Не может быть!.. А, вот.
Юркая цифра скачет челноком, описывая в потоке петли и восьмерки. В этом есть своя логика, и кажется, я вот-вот ее отслежу и постигну, только вот замедлить бы немного это хаотичное на первый взгляд движение… То есть ускориться самому?! Еще ускориться?!!
Самое забавное и непостижимое, что уже готов это сделать. Разгадка совсем близко, но она мерцает, мельтешит, не дается в руки. А я обязан — при том, что плевал на любой шантаж и чьи бы то ни было запреты! — мне жизненно важно понять. Сейчас, когда перед моими глазами плывет и перетекает куда более совершенная эквосхема, чем я когда-либо выстраивал сам.
Нет. Дело не в скорости. Дело в том, что эту сеть — ну да, в целом неплохую, функциональную, как я уже успел признать, сеть все же мастерили извне, равнодушные люди, меньше всего понимавшие в происходящем. В ней просто не хватает инструментария, чтобы уловить смысл, хотя ее достаточно, чтобы оценить красоту. Так я в любом случае не продвинусь дальше. Это все равно что слушать стихи на чужом языке.
Вхожу в коммуникацию. Личный код Аластера Морли мне по-прежнему неизвестен, но его последняя волна еще висит на панели, и ничего не стоит продолжить цепочку, ответить:
«У меня к вам встречное предложение, Морли. От этого зависит успех нашего дальнейшего сотрудничества».
Отвечает мгновенно, даже чуть раньше, чем я ставлю последнюю точку, из чего следует, что он успел ускориться после нашего последнего разговора — и на лихорадочных радостях забыл синхронизироваться снова:
«Я слушаю, господин Сун».
«Я должен попасть туда. Физически. В плебс-квартал».
— Андрея я знал совсем молодым, когда его никто еще не знал, простите мне этот невольный каламбур. Разумеется, было приятно встретиться снова, во всяком случае мне, но, смею надеяться, он тоже не особенно страдал в моем обществе. Фестивальная атмосфера литературного братства уравнивает статусы и стирает сословные границы, если мне будет позволено так выразиться. Я ведь, как вы, наверное, знаете, в некотором роде поэт, меня постоянно тянет на метафоры… Мы сидели в приятной компании, вели окололитературные беседы, вспоминали молодость. Я ненамного старше Андрея, но, знаете, то время, когда уже есть, что вспомнить, подкрадывается незаметно… Шучу, шучу, простите, если не совсем уместно, я ведь и вправду взволнован. Ничто не предвещало, да, ничто, как говорится, не предвещало…
— Расскажи, какая ты была маленькая. Нет, подожди, дай угадаю… Такая серьезная худенькая девочка, без подружек и все время с книжкой. Правильно?
— Не совсем. Я всю жизнь была толстая, и в детстве тоже, другие дети дразнились… А сейчас вообще. Не смотри.
— Не дождешься, Веруська. Хочу и буду.
Красноватый свет от лампы с полупрозрачным абажуром в японских иероглифах, лампу Сережа не позволил потушить, хорошо, что она такая тусклая, смягчающая очертания и скрадывающая неприятные детали вроде морщин и пигментных пятен… Вера попыталась прикрыться простыней, натянуть защитный батист до самого подбородка, а лучше и вовсе спрятаться с головой. Но Сережа не дал, перехватил запястье и прижал к подушке, сам перекатившись набок и нависнув сверху, и конечно, сразу же опять щекотнул усами ее щеку и уголок губ, смешной неповоротливый мальчишка…
— Перестань, отпусти!
— Не отпущу. Никогда я тебя не отпущу.
— Расскажи теперь ты, Сереж. Пятерки по всем предметам, драмкружок, все девочки в классе были в тебя влюблены, да?
— Во всей школе! Школа, кстати, одна на четыре села. И ходили мы туда только зимой, когда сельхозработы кончались. В посевную какая школа?.. про осень я вообще молчу. А драмкружок… ууу, помню, чтоб Настюху уломать, ну я тогда и развел драмкружок… на сеновале…
— Я не знала, что ты из села.
— Ничего ты про меня не знала. Про народного артиста, между прочим. А еще культурная женщина, поэтесса!
— Сереж, ну я…
— Ничего. Я тебе все расскажу. И ты мне все о себе расскажешь, все-все. Времени у нас с тобой…
Часов у них в номере не было. Нигде не было, Вера обратила на это внимание сразу, когда еще только вошла и осматривалась внутри этой японской шкатулки, такой уютной и внутренней, отдельной от всего, что осталось там, снаружи. Тут вообще помещалось очень мало: бамбуковая ширма с танцующей птицей, морские раковины на полочках, светильник в абажуре из рисовой бумаги и огромная, на все оставшееся пространство, круглая кровать, застеленная иероглифическим покрывалом. Увидев эту кровать, похожую на блюдо, Вера почему-то рассмеялась, хотя ожидала этого от себя меньше всего. А потом Сережа опустил жалюзи на темном окне, подошел сзади и обнял.
И время остановилось совсем.
— …В Японии? Был, конечно. И то первый раз лет тридцать пять назад, тогда еще никто так просто не ездил, а нас послали на фестиваль в Киото с «Окровавленной птахой», смотрела же? Да ну, не может быть, Веруська, ты просто забыла. Вся страна смотрела эту «Птаху» и рыдала. Там семья живет в горах, гуцулы, а я сосед, куркуль, нехороший человек… Единственный раз гада сыграл, так хоть, слышишь, в Японию свозили! Как нас инструктировали тогда, это надо было записывать и делать потом спектакль в перестройку, только кто ж знал. Из гостиницы не выходить, сакэ не пробовать, японкам не улыбаться… Они совсем некрасивые вблизи, эти японки. Потому, наверное, гейши и мажутся так. Малюют на себе хоть что-то вместо красоты… А я молодой был, хотелось приключений. И говорю нашему кагебисту, без этого тогда, ты ж понимаешь, никак, но мужик попался нормальный, так вот, говорю ему: чего сидеть, пошли прогуляемся вдвоем по городу, ты типа при исполнении, пасешь меня, га? Он и согласился. А по-японски оба нулевые совсем… Веруська? Ты чего это?..
— Рассказывай. Очень интересно. Я просто… Я же нигде не была. Нигде.
Пожилая женщина лежит в объятиях немолодого мужчины и шмыгает носом, как девчонка…. Смешно. Правда, смеяться некому, кроме нас самих, мы здесь одни. Одни: удивительная грамматическая форма, оксюморонная по своей сути, так тонко и точно выражающей сущность любви. Единственное число, спрятанное во множественном. Одни — значит только вдвоем, и больше никого: нигде, вообще, никакого внешнего мира нет по определению за этими стенами и тонкими полосками бамбуковых жалюзи на окне. Ничего, никого и никогда, и не нужно.
— …Хотели поехать с мамой. Отдали в турфирму сумасшедшие деньги, двести, кажется, долларов, не помню… в общем, по тем временам очень много. Такая симпатичная девушка там сидела, улыбчивая, сказала через неделю приходить. Мы пришли — а там все закрыто, ремонт и никто ничего не знает. Так я и не увидела Прагу…
— Увидишь. Я сам тебя свожу.
— Сережа… пожалуйста. Не надо мне ничего обещать, хорошо?
— Смешная ты. Ладно, договорились.
У него на груди вилась дремучая масса волос, пружинистых и мягких, цвета соли с перцем, и Верина рука тонула в них, где-то там в теплой глубине ложась на дно, и отнимать ее не хотелось, как зябким утром не хочется вылезать из-под одеяла. Только шевелить пальцами, легонько водить туда-сюда, путаясь в непроходимых завитках, словно в водорослях Саргассова моря. Под ладонью совсем близко стучало его сердце, теперь уже размеренно и спокойно, а ведь был момент, когда Вера по-настоящему испугалась… Момент? — неточное, неправильное слово…
— …Пили по-черному, да, весь театр. Такое время было. Понимаешь, тогда казалось, что вот это беспросветное болото, оно навсегда. На самом-то деле, наоборот, еще чуть-чуть — и все обрушилось, и неизвестно, что лучше. Но именно в те годы великие артисты спивались один за другим, безвыходно, беспощадно. Меня что спасло? Могучий молодой организм, ага. Запасище здоровья о-го-го какой! Ну и вовремя сумел остановиться. Я же пробовался в одну картину с Олежкой, когда он… Вот тогда и сказал себе: стоп. Теперь не пью, уже лет тридцать как.
— Совсем-совсем?
— Нет, ну если в хорошей компании, под разговор… А у вас, у поэтов, разве не так? А, Верусь?
— У нас, у поэтов… наверное, так. Но я никогда не понимала. Стихи, они же требуют абсолютной ясности сознания, такой, знаешь, звенящей прозрачности, как воздух на рассвете в лесу. Иначе невозможно… Хотя не знаю, может, у кого-то оно по-другому совсем. У мужчин…
— Не по-другому. Но как раз это и страшно. Вот та самая прозрачность, о которой ты говоришь… Давай вина закажем в номер?
— Японского? Сакэ?
— Сакэ — гадость, а не вино. Хотя вообще идея, суши закажем тоже. Ты не проголодалась? А мне бы неплохо, для подкрепления, гм, мужских сил…
Он стоял в узкой прихожей у телефона, не прикрывшись даже полотенцем или простыней: в его возрасте редкий мужчина может похвастаться такой фигурой, без дряблости, почти без лишнего жира — просто большой, монументальный, рубленых прямоугольных очертаний…