Он обернулся и увидел, что Арна уже сидит на полке, обхватив руками колени, полностью одетая, умытая и с рюкзачком в ногах, она даже успела куда-то деть вагонную постель с синей каймой, чему, конечно, было глупо удивляться. Богдан кивнул ей и начал сгребать в ком свои простыни — медленно, как уж умел. Потом как-нибудь ускорюсь. Может быть.
— Концерт в семь, — негромко сказала Арна. — Я вот думаю…
Пауза предполагала его реплику, и Богдан молча зыркнул через плечо.
— Пускай себе Костик с кадаврами селятся и занимаются сценой. А мы с тобой погуляем. Просто полазаем по городу с утра до вечера. Вдвоем. Я тут была пару лет назад, но совсем уж пролетом… Ага?
— Предложение, от которого он не сможет отказаться, — пробормотал Богдан.
— Чего?
Она улыбнулась — и всю его тщательно взращенную иронию в один миг вынесло сквозняком в полуоткрытую наискось верхнюю четвертушку окна. Вставало солнце, сверкали вагоны-цистерны на соседнем пути, за ними вырастало помпезное здание вокзала, а в перспективе расстилался ослепительный, нескончаемый, невероятный день впереди. Вдвоем.
— Ага, — сказал Богдан.
И они уже завтракали в придорожной кафешке, сами, безо всяких кадавров с их инструментами, ужужжавших куда-то на железнодорожной тележке, как будто так и надо — Арна, если хотела, могла ничего никому не объяснять. На зеленом пластиковом столике стоял букетик, а кормили очень вкусно и очень дешево — Богдан заплатил, не сморгнув, и Арна не сказала ни слова, хотя с самого начала поездки объявила во всеуслышание, что за все платит государство в лице Сергея Владимировича Полтороцкого, поскольку удалось пробить не только патронат, но и нехилые такие суточные; кадавры отреагировали слаженным «ура». Но сегодня мы вдвоем, решил Богдан, и никакого Полтороцкого нам не нужно.
— Что у вас тут есть интересного? — спросил он у кассирши, типичной привокзальной блондинки лет тридцати-шестидесяти. — Ну, в городе? Что посмотреть?
— А чего тут смотреть, — медленно, словно растягивая каждый звук, включительно с согласными, теперь большинство людей вокруг разговаривали так, ответила она. — Город как город. Заводы, промзона…
И тут ее осенило внезапной улыбкой:
— А вы на колесе покатайтесь. У нас в парке колесо обозрения, — и добавила газетной цитатой: — Самое высокое в Европе!
— Ух ты! — сказала Арна.
— Спасибо, — улыбнулся Богдан.
Но до колеса, начинавшего работу, как предположила кассирша, с десяти, еще оставалась масса времени, и сначала они просто лазали, начиная от вокзала, без направления и цели, выбирая себе то одну, то другую улицу — то широкую, утыканную витринами закрытых бутиков и салонов мобильной связи, то узкую, тянущуюся вдоль бесконечного заводского забора и вдруг выруливающую на проспект, гигантский, двойной, с рядом тополей посередине и офисными высотками по краям; все это было запружено толпами утреннего народа, бестолкового, спешащего и очень-очень медленного. Казалось, нереально пройти между ними так, чтобы ни на кого не натолкнуться, вызвав, мягко говоря, удивление — но Арна быстро наловчилась лавировать, и Богдан шел в ее фарватере, за руку и на шаг позади, как ходил с ней всегда. Ну и что? Мы вместе, вдвоем, и какая, к черту, разница, кто кого ведет. Никто их, конечно, не замечал, это было привычно, но все равно прикольно до жути.
А потом уже сразу оказалось колесо, куда они пришли первыми и единственными — будний день, а декретные мамочки и няньки с детьми еще не продрали глаза, — и всю здоровенную махину, чей механизм был древним и простым, но конструкция реально циклопической и впечатляющей, запустили только для них одних. Желтая четырехместная гондола покачивалась, поднимаясь над ветвями золотых и светло-коричневых деревьев в лазурное, без единого облачка, небо. А внизу постепенно, словно раскрывалась диафрагма, разворачивался город: в сердце его был огромный парк в роскоши осенних красок, синели удивленные глаза двух озер со смешными лодочками, из аллей по краям прорастали улицы с оживленным движением разноцветных машинок, а коробки домов делались все более плоскими, прячась в мозаику крыш, разбегавшихся по кругу в бесконечность, и ослепительно сверкала, извиваясь, большая река, и белые кораблики толпились на речвокзале, а заводы и фабрики по берегам дымили празднично, будто гигантские корабли, и золотились кое-где церковные купола, и все было щедро сбрызнуто желтым, багряным и охристым — а что, зеленый город, сказала Арна, и получилось очень смешно.
В самом верху, прямо посередине огромного неба, она вскинула над головой кулачки с выставленными указательными пальцами, и звонко выкрикнула «бдыщ!», и Богдан тоже выстрелил пальцами в небо, и тут надо было остановить время — вот просто так, с размаху, рванув на полной скорости стоп-кран! — но, конечно, у него не получилось, даже не успелось как следует подумать об этом, как в высшей точке уже оказалась соседняя, красная гондола, а они спускались вниз, навстречу растущим кронам осенних деревьев и лоткам с пирожками и мороженым.
Богдан купил Арне арбузное, похожее на мусульманский полумесяц на палочке, а себе эскимо, и они пошли дальше, облизывая мороженое и строя планы; вернее, планировала Арна, успевшая увидеть сверху массу всего интересного и требующего немедленного рассмотрения вблизи, а его, Богдана, идея прокатиться по реке на кораблике была отброшена как попсовая, ну его, кораблики и речки есть во всех областных центрах, ну кроме нашего, конечно, ты не знал? Город окончательно проснулся и забурлил, как муравейник, суетясь торопливо и бестолково, опаздывая, не поспевая за собственным временем.
— Ну тогда я не знаю, — сдался Богдан. — Это же не туристический город.
— А мы, по-твоему, туристы?
И понеслось. Они потолкались во дворе местного универа, среди посеребренных статуй мускулистых интеллектуалов и живых студентов, спешащих на занятия, и Арна что-то такое выяснила, выцепила тайное знание, недоступное чужим. И они уже лазали над рекой, разыскивая в красных колючих кустах культовое место силы, магии и шары, оказавшееся бетонным кольцом, расписанным граффити, где Арна тут же устроила фотосессию, и Богдан старательно щелкал камерой ее серебристой мобилки и вдруг обнаружил, что они просочились за проходную какого-то завода вслед за работягой с повадками диверсанта, обещавшим провести даже в сам цех первичной сборки! — совершенно секретно?.. ух ты! В цех, правда, их так и не пустили, но ничего, они уже единственные брали билеты в кассе пустого и гулкого местного художественного музея, Богданчик, ты не понимаешь, у них тут настоящий Тинторетто!.. А затем он томился в каком-то тесном магазинчике, где Арна посекундно показывалась из примерочной: как тебе? — уникальные совершенно шмотки, я беру, и это тоже, и зеленые штаны! В этих штанах, державшихся непонятно на чем, открывая нежную пупырчатую полосу кожи там, где кончалась ветровка, Арна затусовалась с целой стаей здоровенных белозубых парней, оказавшихся юниорами местного футбольного клуба, того самого, ты хотя бы футбол смотришь?! — и увлеченно вела переговоры о проникновении на их тренировочную базу в пригороде; еще и это, нет, представь себе, не смотрю, никогда я не любил футбол, тебя бы с батей моим познакомить, вот он да, тоже фанатеет не по-детски… Смешной ты, ладно, не пойдем. Тут еще бассейн есть! Против бассейна ты, надеюсь, ничего не имеешь?
Больше Богдан не огрызался: не было ни смысла, ни сил. Плавал в бассейне под открытым небом в семейных трусах, втискивая потом мокрый зад сразу в джинсы, влезал на верхушку террикона, оплавляющего жаром подошвы кроссовок, обедал в шахтерской столовой под развесистый мат в адрес местной власти и облеченную в предвыборные лозунги любовь к центральной, потом разглядывал слайды на дырчатом куполе планетария и чучело огромной степной птицы в краеведческом музее, и пил баночное пиво на кромке фонтана, обсиженного, словно воробьями, местными неформалами…
Он уже не въезжал ни во что вокруг и почти ни на что не реагировал. Не хватало оперативной памяти, как жаловался регулярно его старенький ноут. Внутренние файлы сыпались из перегруженных ячеек, теряясь по пути, и не было надежды когда-нибудь вернуть эту информацию, сброшенную на полном ходу бешено несущегося времени. Получается, в тот прошлый раз, когда они полетели на море вдвоем, Арна его жалела, не разгонялась на полную катушку, и по жизни ей, наверное, тоже приходится притормаживать, считаясь с чужим временем, с ее непутевой командой, устроителями концертов, зрителями… Да, сегодня же еще вечером концерт. И потом пьянки-посиделки-шашлыки с кадаврами у каких-нибудь старых и новых друзей, и к полуночи на вокзал, и снова поезд, куда мы дальше? — да пофиг.
Я так не могу.
Он не просил пощады уже не из гордости или стыда, а только потому, что не мог поймать подходящего, да нет, любого, хоть какого-то, самого кратчайшего момента.
Когда Арнин голос зазвучал со сцены, перекрывая жарким шепотом инструментальную какофонию, Богдан упал ничком на неизменную кушетку в гримерке, к липкому целлофану щекой — и рухнул в убийственный сон, словно покатился с железнодорожной насыпи, на полной скорости рванув стоп-кран.
Наверное, они о нем забыли. Проснулся он от лязга ключей и негромкой старушечьей ругани, на которую где-то за дверью уверенно и наповал ответила звонким шепотом невидимая Арна. Сел, промаргиваясь; в чернильной тьме полуоткрылся бледно-светлый прямоугольник и скользнула внутрь тоненькая фигурка.
— Ну вот, — сказала Арна. — Я им с самого начала говорила, что ты здесь. Идиоты.
— Почему? — сонно и глупо спросил Богдан.
— Думали, ты смылся.
Она уже была тут, с ним, на нем, везде; она разгонялась, увлекая его за собой, и ничего не оставалось, кроме как стиснуть ее птичьи плечи, обнять, прижаться, ввинтиться — и двигаться вместе с ней, набирая обороты сумасшедшей, нормальной нашей скорости, вдвоем, синхронно, в унисон… и немножко цепляясь, держась за нее, как всегда.