Он лежал уже на чем-то неподвижном и твердом — нары, кровать? — а вокруг по-прежнему стоял полумрак непристойно затянувшегося (или уже следующего?) рассвета. Приподнявшись на локтях, Андрей понял, что здесь просто не было окна; вернее, под самым потолком виднелись нижний край оконной рамы и узкая полоска стекла, оправдывающая, надо полагать, отсутствие искусственного света. Не подвал, а полуподвал, маленькая радость. Где? Зачем?..
Он сел и осмотрелся по сторонам, ища приметы казенщины: тюремной камеры или, может быть, больничной палаты, — ничего подобного, помещение выглядело скорее заброшенной сторожкой или, точнее, подсобным помещением какого-нибудь давно и навсегда закрытого магазина. Кушетка с ободранным дерматином, пустая тумбочка без дверцы, груда сплющенных картонных коробок, в углу треснутое ведро, плесневелая тряпка и веник, возле выхода чья-то бурая роба на гвозде.
Зато дверь — хорошая и новая, железная, без признаков замка изнутри.
А теперь рассуждаем логически. Зачем им могло понадобиться привезти меня сюда? Выбивать признание, заставить что-то подписать — перед смертью при попытке к бегству? Какой-то трэш, мало того что дешевый, еще и абсолютно бессмысленный. Трэш — это всегда игра; способны ли они на игру такого пошиба, на столь убедительную инсценировку?.. Вряд ли. В их системе все чересчур всерьез.
А ведь похоже на то, что меня похитили, с изумлением подумал Андрей. Эдак нагло выкрали прямо из-под носа у доблестных органов. Ну и кто? Кому еще я аж настолько нужен — человек, подозреваемый в организации масштабного теракта? Настоящим террористам? Родственникам погибших?.. Или, может быть, у меня обнаружились читатели в неких структурах, обладающих и соответствующими возможностями, и необходимой долей авантюризма?
Стало смешно; попытка смеха отдалась кашлем и резкой болью в груди. Потому и шаги за дверью, наверняка же были шаги, и щелканье замка он пропустил. Сквозь пелену выступивших слез различил в полумраке массивную фигуру входящего, вытер глаза и выпрямился навстречу.
— Живой? — осведомился актерский баритон Сергея Владимировича Полтороцкого.
*
— Твоя Инка нашла куда звонить. Я в приемной и бываю-то раз в пятилетку, а трубку вообще никогда не беру… А тут Сонька отпросилась, оно трезвонит, и стрельнуло вдруг узнать, чего народу-то от меня надо, га? А там твоя жена.
— Как ты меня нашел?
— Да чего там тебя искать…
Полтороцкий огляделся вокруг, прикидывая, куда бы присесть, нацелился было на тумбочку, но забраковал, наверное, по причине хлипкости, и рухнул на кушетку рядом с Андреем. Вернулась опасность — в первое мгновение пересилившая и радость, и удивление, — что он по своему обыкновению полезет-таки обниматься и окончательно доломает ребра. Андрей предусмотрительно поднялся на ноги.
Сергей Полтороцкий смотрел на него непривычно снизу, и в этом ракурсе его лицо казалось еще массивнее, напоминая каменного истукана с островов. Странно тяжелый взгляд.
— Садись, Андрюша. Надо поговорить.
— Может, не здесь?
— Можно-то оно можно… Только лучше здесь.
Андрей мимолетно глянул в сторону выхода: дверь была по-прежнему закрыта, вороненая и гладкая, без признаков ручки или замочной скважины. Как Полтороцкий вообще сюда вошел? Кто его впустил?
Его фигура на кушетке занимала слишком много места — как всегда. Андрей присел на край тумбочки; она скрипнула и пошатнулась, но выдержала его вес.
— О чем поговорить, Сережа?
— Да мало ли о чем… Время у нас есть.
Он повернул голову, ища пересечения взглядов, и повторил:
— Слава богу, теперь у всех у нас есть время.
А может быть, это длится все тот же химический сон, подумал Андрей, бывают же такие вот серийные, внутренне логичные, с многократными пробуждениями… Ничего будто бы не происходило, но атмосфера электрически сгущалась, становясь все более сюрреалистичной, и в фигуре Полтороцкого с каждым его молчаливым мгновением оставалось все меньше человеческого.
— Сереж, а ты Инке отзвонился, что нашел меня? Нервничает же. И дети…
— Сильно ты думал о детях. Когда вот это самое.
— Что?
Полтороцкий молчал. И начинал потихоньку сопеть, словно крупный обиженный карапуз, эту его привычку Андрей отследил давно — тайную, тщательно скрываемую на публике, подавляемую безупречной актерской техникой, им же там первым делом ставят дыхание. Но сейчас, видимо, терял контроль над собой, ну да, мы здесь только вдвоем, недостаточно зрителей.
— Сергей, я не устраивал никакой теракт. Ты хоть это понимаешь?
Полтороцкий поднял глаза, глянул исподлобья:
— А толку?
— Тогда объясни мне, пожалуйста, что происходит, — Андрей чувствовал, что и сам начинает симметрично заводиться, терять самообладание; правильно, на пике раздражения я и проснусь. — Где мы сейчас находимся? Это… — догадка вспыхнула и заискрила, как бенгальский огонь, — ты меня сюда привез?..
Молчание. Актерская, профессиональная, блин, пауза.
— Ты думал, тебе все можно, Андрей, — наконец медленно произнес Полтороцкий. — Ты уже очень давно думал, будто тебе все можно.
*
— А это время, Андрюша. Объективная физическая величина. Измерение. С ним так нельзя. Ты вообще представлял себе, что получится, если у каждого будет свое время?.. Представлял, я знаю. Воображал. Выдумывал. И само собой, у тебя получилось — в твоей литературке.
На времени держится мир — в самом прямом смысле, как на оси, главной, несущей. А ты взялся ее потихоньку расшатывать. Конечно, не ты один, вон, я тоже баловался… иногда. И много кто пробовал, пошаливали понемногу, раскачивали лодку туда-сюда, раздергивали ткань по ниточке. Ускорялись, замедлялись, оно же удобно — для дела, для успеха, для личной, тьфу, жизни. Только все это можно до определенного предела, не превышая амплитуды. А энтропию, когда она нарастает, уже не остановить.
Вы, писатели, всегда так. Не чувствуете грани, в упор не видите допустимых рамок, потому что творческая ведь личность, закон не писан, полет фантазии и мысли, а главное — свобода!.. За свободу не жалко и жизнь отдать, правда? Особенно если чужую. Можно и не одну.
— Стоп-стоп-стоп. Допустим, я превысил амплитуду. Я сам выпал из времени. Но я никого не убивал.
— Конечно. Ты просто расшатал и выдернул несущую ось, так, из чистого любопытства, посмотреть, что будет. Обрушится оно сразу, погребая нас всех под обломками, или немножко постоит еще на остаточном сцеплении? Или в воздухе зависнет, га?!
— Сережа, я не понимаю, о чем ты.
— А вот нечего лезть туда, в чем ты ни черта не понимаешь. Литератор, гуманитарий, тьфу. Хронос, хроноатомизация, экстрахронозамедление… Наплодил словесных уродцев, их надо студентам на актерском давать вместо скороговорок. Дивный новый мир от Андрея Марковича! Новинка месяца!.. Никому она нафиг не нужна, твоя очередная новинка, не эта, так следующая выйдет на пшик, потому что кончается вся ваша литературка, и ты об этом прекрасно знаешь, Андрюша. Решил порезвиться напоследок? Порушить такие связи, запустить такие процессы, чтобы мало никому не показалось, чтобы уважали, чтобы помнили, га?! Счастье еще, что мы вовремя отследили.
— Мы — это кто? На кого ты работаешь, Сережа… что даже читаешь меня в рукописях?
— Читаю, а толку? Ты все равно успел. Ты всегда успевал, у тебя же было, чтоб его, свое время. И выдернулось, и порвалось, и начало расползаться. Счастье, что удалось все-таки стянуть. Буквально на живую нитку уже.
— Как… удалось?
Полтороцкий не ответил. Чуть-чуть скривил угол рта, недостаточно, чтобы считать эту мимику саркастической улыбкой, потому что улыбаться тут нечему, а пояснять тем более не имело смысла. Я и сам знаю как.
Девочка с зеленой ленточкой на воротнике. «Вы не скажете, который час?» И еще одна, и еще; к каждому, кто раскачал свыше амплитуды свое время, там, в древнем городе, где треснула и поползла единая ткань времени, подошла такая вот девочка — и где они их набрали, как убедили в этом участвовать?! «Который час?» — и неосознанный взгляд на часы, зазубрина, мгновенная привязка к абстрактной, уже почти потерявшей значение цифре… И тут же, в синхроне — всеобщая, убедительная, окончательная, слепящая и оглушительная точка.
Это сработало.
Оно не могло не сработать. Я — автор. Я сам это выдумал.
*
— Тебя будут судить, Андрюша. Что справедливо, сам понимаешь. Рукопись послужит доказательством в суде.
И после паузы:
— Тьфу. Ты сам хоть видишь? Мужик тот ни капли на меня не похож.
Похож, устало подумал Андрей. Еще как похож, потому ты и злишься. Действительно, что значат десятки человеческих жертв по сравнению с тем, как выглядит Сергей Полтороцкий — на сцене, на трибуне, в романе? Я всегда считал неспортивным писать персонажей с натуры, потому и постоянно этим грешил, самозапреты еще больше склоняют к их нарушению, чем запреты извне, тем более что последних я и вовсе не видел в упор. А они были, они существовали всегда, только мне позабыли об этом рассказать. Вернее, я сам отменил их в своей личной реальности, отверг на уровне самой такой возможности… да, мне можно было все. И я никогда не боялся, что написанное мною сбудется, потому что сам всегда четко видел грань между жизнью и литературой, как бы виртуозно ни маскировал ее для других. Но вот, нашлись же, воплотили, претворили в жизнь. То, чего ни за что не сумели бы выдумать сами.
— Я просто мало о тебе знаю, Сережа.
— Вот именно.
— Хотя нет, кое-что могу себе представить… Этого — ты еще не пробовал, да? Отыгрывать в реальности литературные сценарии, вершить судьбы мира — гораздо круче сцены и политики, я понимаю. Будоражит, наверное. Последняя возможность прыгнуть выше головы.
Засопел, глянул исподлобья:
— Ни черта ты не знаешь и представить себе не можешь. А туда же.
— Расскажешь?
Не расскажет, подумал Андрей, вряд ли ему разрешили разглашать, самое большее — напустит намеков и туману, да и надо ли оно мне? Реально использовать эту информацию для борьбы за свою жизнь и свободу мне все равно не дадут, а так, чтобы ополовинить моральный груз, разделить с кем-то ответственность… Да, именно разделить.