На нашей стороне время. Мое рабочее время.
Оно летит вперед, отдаваясь в ушах веселым свистом, я много успел, сорок восемь ликвидных эпизодов по типу два дробь четыре, одних трупов девять штук, я всегда многое успеваю еще до того, как они начинают выползать на улицы — первые коммуналы, ранние пташки, мы их так называем между собой, когда вообще замечаем, когда хотим поржать. Они ковыляют враскорячку, покачиваясь на каждой ноге, совершая массу лишних, ненужных движений, растянутых временем. Как-то я в рабочем режиме встретил на улице Нато, одну свою бывшую, а тогда еще не бывшую и даже многоразовую, короче, просвистели, с тех пор на коммуналок у меня не стоит, сорри, девчонки. Она еще любила повторять, что я постарел. Каждую, ёпстец, ночь.
Таймер на завтрак, всегда неожиданный и как будто раньше, чем надо; я люблю свою работу, меня ломает ее прерывать. Заруливаю в ближайший дом-стол. Тут еще нет никого из коммуналов, не то что во время обеда и ужина, когда приходится сковыривать их со стульев, расчищая место: реально обхохочешься. Только свои ребята. Серые комбинезоны. Молнии.
Слаженный лязг вилок звучит, будто тяжелый металл, и так же слаженно двигаются челюсти. Ликвидатор ест аккуратно, свинячат одни коммуналы. Калорийная здоровая еда. Передо мной появляется кусок соевого мяса, весь в остро пахнущих потеках соуса, его края свисают с тарелки, а откуда он взялся, я, как всегда, не заметил, столовские девки тоже работают быстрее нас — но не настолько, нет.
Выбрасываю руку и хватаю ее за подол, или за что там получилось схватить. Она не сопротивляется, хохочет и слегка замедляется, выходя на синхрон. Парень напротив понимающе подмигивает; столовка ерзает у меня на коленях, она смешливая и с большими сиськами, одна из них как раз помещается в руку, спокойно, крошка, сначала жратва, ненавижу умельцев, которые ухитряются совмещать.
Что-то она такое делает, они могут, эти опытные сучки, расширяет границы своего времени и впускает меня внутрь: это строго запрещено инструкцией, смотри пункт одиннадцать дробь девять — но чуть-чуть не считается, и свои ребята не сдадут. Ускорение бросает в дрожь, мясная прожилка застревает в зубах, девчонка соскальзывает под стол, и пока она там возится умело и быстро, я ковыряюсь во рту сначала языком, а потом и пальцем, и пофиг жрущих и ржущих парней напротив, своих, но сейчас заторможенных, словно последние коммуналы, я тоже поржал бы, если бы мне было до того. Вытащил, кончил, успел; спасибо, детка. Рассинхронизация, режим рабочего времени, таймер.
Мы выходим одновременно, и первые коммуналы, подтянувшиеся к дом-столу, все-таки могут заметить нас — плотное серое поле расходится конусом, похожим на луч ликвида, которого никто из них, конечно, никогда не видал. Всё, просвистели, нас уже нет, каждый ушел по своему маршруту стремительной поступью ликвидатора.
Я люблю мою работу. Но мою дневную работу — больше, чем утреннюю. В разы.
Коммуналы ползут по улице, парами и большими компаниями, редко поодиночке, их голоса сливаются в жужжание на низких частотах, они копошатся настолько тягуче, что это даже перестает смешить. Уроды. Цветные тряпки, дурацкие прически и побрякушки, коммуналам ничего не надо, кроме как выпендриться друг перед другом. Коммуналы просты, как инструкция в два пункта, предсказуемы в каждом движении. С ними легко работать. Легко и приятно.
Вот стая подростков с разноцветными патлами и железками, понатыканными во всех местах, вконец затормаживается посреди улицы и начинает растекаться на две кучки, чуть-чуть резвее шевеля вялыми конечностями. Почти не меняя траектории, на вираже проношусь между идиотами, разбросав их по сторонам, впечатав в стены. Конфликт ликвидирован в зародыше, чистая работа. Меня зовут Молния.
Лечу дальше, разнимая их походя, не давая пробивать черепушки и кромсать артерии, без меня коммуналы только тем бы и занимались, мало им ночи, когда мир-коммуна переходит в режим энергофинансовой экономии, когда я ложусь спать; ночью можно сколько угодно разводить мочилово, утренний ликвидатор разберется! — но им мало, да. Они лезут, прут, наезжают друг на друга в перерывах между трахом и жратвой, макияжем и выбором тряпок, ползучим шатанием от дома к дому и чем там еще?.. да понятия не имею. Я совсем забыл коммунальную жизнь, там нечего было помнить. Запоминается только свое время.
Я стремителен, я не могу не успеть или, смешно представить, не отследить заранее конфликтный эпизод — но иногда вмешиваюсь чуть позже; все ликвидаторы так делают, а некоторые чуть ли не каждый второй раз. В этом самый кайф. Единственное, если уж прикалываться, то до конца, до ликвида, иначе инструкция обязывает осуществлять доставку, а дом-больничек я не переношу, я уже, кажется, говорил. Но до конца — это тягуче, невыносимо долго, и пока ждешь, всякий кайф пропадает. Особенно если дерутся девки.
Одна черная и худая, в чем-то золотом, другая красно-рыжая, почти голая, чего они там не поделили, я бы давно ликвидировал конфликт, но очень уж ржачно смотреть, как медленно выписывают круги и восьмерки парящие сиськи, поднимаются косолапые ноги, скрюченные когти плавно планируют в патлы…
И тут — внезапный гром на моей хроночастоте — сигналит мобила.
Я забываю про девок, про конфликтный эпизод, про инструкцию, даже про свое время. Мобила — главное в снаряжении ликвидатора, важнее рабочей формы и даже ликвида. За все мое время она звонила только один раз.
Сейчас второй.
— Молния. Слушаю.
— Расскажите о вашем режиме дня. В какое время вам лучше пишется?
— Я рано встаю. Тут без вариантов — у меня дети. А дальше уже трудно планировать что-то режимное, слишком много новых пунктов появляется каждый день, и это здорово. А пишется мне всегда.
— Андрей Маркович… А фамилия? — строго вопросила тетенька, сделав соответствующее ударение.
Дети оглушительно грохнули, толкаясь, подпрыгивая, а кое-кто (Мария) и раскачиваясь на кольцах в дверном проеме прихожей — как будто в первый раз слышали, честное слово. Жена попыталась их отозвать из глубины квартиры, ее голос поблуждал где-то там смутным эхом, и никто, разумеется, не отреагировал. Профессионально сохраняя серьезный вид, Андрей разъяснил даме недоразумение, откупился требуемой сотней, расписался, закрыл дверь и грозно развернулся:
— Ну? Очень смешно?
Никто не испугался:
— Андрей Маркович! Андрей Маррркович! А фамилия?!
Надюшка, младшая, недавно победившая «р», старалась больше всех. Раскатисто и звонко, очень похоже на зверррский будильник, с которым у Андрея была война в детстве — уже тогда он не понимал и не принимал посягательств на свое и только свое время. Тот будильник и сейчас еще живой, тикает где-то на чердаке в загородном доме.
— На что собирали, опять на похороны? — Инна появилась в дверях, нагнулась и обняла дочку за плечи. — Не понимаю, они читать не умеют?
— Они?.. смеешься, откуда? Нет, вроде бы на какой-то асфальт. Ты готова?
— Ничего-ничего, тебе полезно напомнить.
— Напомнить что?
— Границы твоей всемирной писательской славы. Да, я уже.
Она была в белом костюме и с босыми ногами; то есть нет, не босыми, в телесных колготках, но на вид почти то же самое. Узкие ступни несуществующего в природе, если не считать детских магазинов — Андрей был в курсе, поскольку это уже тринадцать лет как стало его проблемой, — тридцать четвертого или даже тридцать третьего с половиной размера. Такая смешная, когда без туфель. Девчонка.
— Пап, а можно я тоже с тобой?
— И я!
— И я!!!
Жена обернулась от зеркала и пошла на переговоры, что было с ее стороны ошибкой:
— Что вы будете делать в аэропорту?
— Хорошо себя вести!
— Слушаться!
— Смотреть на самолеты!
Пришлось вмешаться:
— А тебе, Фил, вообще на английский, и, по-моему, ты уже опаздываешь. Бегом!
— А нам с Надей не надо на английский!
— Мария!..
Андрей сделал грозный вид, дочурка в ответ сделала вид, будто впечатлилась. Потупила громаднейшие, каких больше не было ни у кого (считая и фамильные портреты по обеим линиям, и все остальное человечество), глазищи — и круто сменила вектор:
— А что ты нам привезешь?
— Надо подумать. Во-первых, новых книжек…
— А еще?
— Нет, Инка, ты слышала? Книги как таковые их уже не устраивают. Хорошо, сейчас подумаем, чего оттуда привозят… Леденцов в виде мишек и печенья из «Склянки», миндального с безе, как в прошлый раз, идет?
— Уррра-а-а!!!
— А ты скоро вернешься?
— Через три дня. Филипп, я серьезно, давай быстрее. Это твое время!
— Ага. Пока, пап.
Они с сыном синхронно подняли ладони, и тот улетучился за дверь мгновенно, оставив за собой движение воздуха, изображаемое цветными завитками в старых американских мультфильмах. Он не опоздает, с чувством спокойной уверенности отметил Андрей. Мой сын давно уже никуда не опаздывает.
— Могли бы подвезти, — Инна озабоченно свела брови, прислушиваясь к удаляющимся гулким шагам вприпрыжку. — Там две дороги переходить.
— Ему одиннадцать лет. Поехали. Девчонки, хорошо себя вести, слушаться маму и Елену Ивановну и…
— Не разбрасывать время!
— Правильно.
Няня проявилась в прихожей незаметно, в нужный момент — когда он уже отпустил расцелованную Марию и чмокнул Надюшку в трогательный кнопочный носик, а Инна обула туфли и завязала шарф, — только такие люди, ненавязчивые и точные, и работали в его доме. В доме, где все всегда происходило вовремя и без напряжения, а внешний веселый сумбур, сбивавший с толку посторонних, только подчеркивал внутренний порядок, рассчитанный по мгновениям.
Андрей передал маленькую ей на руки, подхватил на плечо рюкзак (никогда он не брал с собой много вещей, даже на зарубежные ярмарки, шокируя от-кутюрных издательских дам своими регланами и джинсами), и они с Инной вышли на лестничную площадку, всю в гигантских лианах, агавах и фикусах. Далеко не вся растительность, разводимая женой, помещалась в их шести комнатах, и личные Инкины джунгли, как и в природе, понемногу захватывали сопредельные территории.