— Мало чем можно поддерживать. Одних-то слов не хватает. Радио у нас в Веремейках нету. Провести до войны не успели, а приёмниками не запаслись. Газет советских тоже пет с того времени, как фронт отошёл. Так что известия обо всем, что делается по ту сторону фронта и по эту, мужик наш получает теперь от немцев. Ну, а какая же это правда, ежели она с одной стороны идёт? Немцы же, ясное дело, обо всем говорят так, как им нужно, как им выгодно. Да и с местной властью у них как-то слишком ловко получается. Полицию сколачивают. Бургомистра в волости назначают. Старост в деревнях выбирают, уговаривают бывших советских активистов идти в старосты. Выбирать не запрещают, только бы народ захотел.
— Этого надо было ждать. Ни одна армия не может установить на захваченной земле хотя бы видимость порядка без предателей изнутри. Чтобы руководить громадной массой незнакомых людей на оккупированной территории, необходима, кроме собственно военной силы, ещё и местная администрация. Потому-то немцы и торопятся. Ну, а наша задача — как раз делать наоборот, то есть ставить на разные должности, которые сочиняют немцы в нынешних учреждениях, своих людей, советских патриотов. Надо учиться вести себя с немцами. Надо их обманывать, где это возможно. В конце концов без открытых предателей они ничего не смогут у нас делать.
— Это бы действительно было неплохо — повсюду своих людей расставить. Но, сдаётся мне…
— Да, пока мы спохватились да выработали в райкоме общее мнение на этот счёт, в некоторых местах должности позанимали негодяи. — Ну, а… Словом, те, кого вы подсовываете немцам, они с охотой на это идут?
— Как сказать…
— Известно, не по своей воле… всегда жестковато.
— Но товарищи, которые устраиваются по нашей подсказке в местную администрацию, даже в немецкие учреждения, сознают, что это необходимо. И относятся к этому, как к ответственному заданию.
— Тяжкое это дело, Касьян Касьянович. На словах-то оно выходит одно, а на деле — другое. Недаром говорят — ежели нанимаешься к новому хозяину, так у старого службу бросай, а то несдобровать. И тот, неизвестно за что, подзатыльников надаёт и этот.
Манько вдруг засмеялся:
— Что ж, иногда и потерпеть надо, на то и чужая воля, как вы говорите.
— Да если бы только это.
— А что ещё?
— Ну, а вдруг свои однажды в лицо не узнают. Не каждому докажешь, что ты не чужой. Есть такая байка в народе — леший превратил человека в медведя. Верней, дал ему медвежью голову. А человек-то все равно чувствует себя человеком, его к людям тянет. Послоняется день-другой по лесу, а потом пробирается поближе к деревне, поближе к людям. Те видят его медвежью голову да утекают кто куда. Так и с тем, кто пошёл по заданию к немцам служить. Кто у него будет спрашивать, свой он или чужой? Раз у тебя звериное обличье, то и сам ты зверь. А у ненависти, как известно, расправа короткая.
— Ну, этого не надо бояться. Раз мы поставили человека, то мы и защитим, если понадобится. В конце концов в своём районе мы хозяева. По крайней мере, собираемся ими стать. Это наша зона действия.
— Разве что так. Но все-таки не завидую я этим беднягам. Долго потом придётся доказывать свою причастность к подпольщикам или партизанам. И хорошо ещё, ежели удастся доказать.
Зазыба так и ждал с внутренним сопротивлением, что Манько предложит и ему в Веремейках какую-нибудь должность. Но секретарь райкома, вопреки его ожиданию, не торопился с этим. Он ещё долго рассуждал о связи с местным населением, которую надо безотлагательно налаживать во всех населённых пунктах района, о надёжной агентуре, которая стала бы слухом и зрением подпольного райкома, об опорных группах сопротивления в деревнях, которые, пока не хватает оружия, должны стать основным очагом пассивного сопротивления фашистам, и о разных других, не менее важных вещах, необходимых в борьбе с врагом. Потом спросил:
— Оружие у кого-нибудь в Веремейках есть?
— Думаю, что нет, кроме охотничьих ружей.
— Охотничьи ружья — это уже хорошо. Правда, ими с немцами не навоюешь. У немцев пулемёты, автоматы. Но пока что к чему, пока и мы заимеем пулемёты да автоматы, придётся и охотничьи ружья пускать в ход. Будем при их помощи добывать настоящее оружие. Прежде всего надо обезоруживать полицейских. Хорошо бы также поискать оружие на местах недавних боев.
— У нас их тут не было.
— Я это знаю. Но ведь шли большие бои по ту сторону Беседи. Там оружие должно бы остаться. Во всяком случае, вы поищите повсюду хорошенько, а вдруг что-нибудь да найдётся. Для активной борьбы нужно много оружия. Ну, а у вас лично от гражданской войны ничего не осталось?
— Нет.
— Жаль. Ну да ладно. Найдём чем сражаться, было бы желание. Главное, что нам удалось наконец встретиться. На этой встрече очень настаивал, уходя из района, товарищ Маштаков. Я даже пожалел однажды, что сам не был близко знаком с вами. Ну, а теперь будем прощаться. Мне сегодня ещё в одно место надо успеть. Надо надеяться, что мы с вами ещё не один раз поговорим. Простите, если что не так. Между малознакомыми людьми не всегда все как надо получается.
— Да, слишком уж долго вы, Касьян Касьянович, агитировали меня за Советскую власть.
— Ну, — развёл руками Манько.
— А я не так давно признавался Прокопу Ивановичу, как к ней отношусь. Так что…
— Не обижайтесь, товарищ Зазыба. Кстати, вот вы меня называете по имени и по отчеству, а я вашего имени не знаю. Давно уж слышу ото всех — Зазыба да Зазыба…
— Денисом меня зовут, а батька был Евмен.
— Значит, Денис Евменович. Вот и познакомились напоследок.
— Погодите-ка, — остановил секретаря райкома Зазыба. — Мне тоже у вас надо кое-что выяснить.
— Давайте.
— Тут объявился недавно Чубарь, знаете, председатель наш. — Где он?
— В Мамоновке.
— Прячется?
— Да.
— Правильно делает. Пускай ещё немного выждет. Скоро должен вернуться в район наш партизанский отряд. Мы его ждём уже несколько недель. Вот тогда и Чубарь ваш пускай присоединяется. Тем более что с самого начала предполагалось сделать его одним из бойцов отряда.
— Хорошо, я ему передам. Ну, а чья работа — паровоз у Белынковичей?
— Наша.
— Я так и подумал, что не сама по себе взорвалась под ним мина.
— Просто так ничего не бывает, Денис Евменович, — бодро и чуть хвастливо сказал Манько и по-свойски хлопнул Зазыбу по колену. — Кстати, Захар говорил, что вы со своими веремейковцами тоже вроде бы ездили туда на лошадях? Значит, все видели. Как оно? Как ваше впечатление? Словом, расскажите, какие результаты от взрыва?
— Результаты? — усмехнулся Зазыба и почесал в затылке, явно пытаясь таким образом смягчить впечатление от своей усмешки. — Знаете, есть такая прибаутка: убить зайца не убили, а шуму много наробили.
— Даже так?
— Нет, я не в том смысле, — спохватился Зазыба. — Я говорю, что… Одним словом, эшелон вам не тот попался. Четыре вагона с мукой. Даже никого не напугали.
— Но ведь паровоз повредили?
— Это так. А вот если бы ещё и немцев… А то муку они заставили нас перевезти в Белынковичи на станцию, этим все, сдаётся, и кончилось. <
— Ничего, другой раз лучше прицелимся.
— Да уж надо бы…
— А что люди там говорили?
— Большинство склонялось к тому, что мина осталась ещё от Красной Армии.
— Можете говорить теперь, что это не так.
— Я и сам подумал — не иначе кто-то нынче подложил её, эту мину, под рельс. Прямо на душе легче стало. А накануне ещё Захар мне шепнул — мол, ждут тебя в Гонче. Потому я и подумал, что диверсия местная. Во всяком разе, начало есть.
— А теперь — лично вам задание.
— Какое?
— Не волнуйтесь, старостой в Веремейках вам не быть. Слишком известный вы человек, чтобы использовать вас на такой должности. Тут может и наоборот получиться, односельчане ваши небось сразу подумают — раз красный орденоносец пошёл на службу к немцам, так, считай, все пропало, нет возврата Советской власти. Ну, а дальше как нам быть с вами, покажет время. Бог не выдаст — свинья не съест. Так, кажется, говорят?
— Так.
— Я вот что имею в виду, говоря про задание. Оно не совсем конкретное, но… Словом, райком партии собирается провести во всех населённых пунктах накануне седьмого ноября, как и до войны, торжественные митинги. В Веремейках за проведение митинга будете отвечать перед райкомом вы, Денис Евменович. Подумайте также, кого поставить у вас старостой. Надо либо опередить с этим немцев, либо уж тогда, как они сами надумают проводить выборы, выдвинуть выгодную для нас кандидатуру. Словом, человек для подобного дела нужен серьёзный и надёжный. Есть у вас в деревне такие?
— До сих пор был один, но…
— Тоже к немцам потянуло?
— Нот, просто помер.
— А-а… А я не знал его? Зазыба назвал Вершкова.
— Нет, о таком не слышал. Но вы все-таки подумайте ещё, кому можно довериться. Да не очень сужайте круг поисков. Надо учитывать, что в военное время человек стоит большего, чем про пего до сих пор думали.
— Добра.
— Ну, а полицейский? Что он за человек? Видать, подлюга, раз сам напросился в полицию?
— Вы о Браво-Животовском?
— Фамилии не помню, но о том, что сам пошёл в полицию, нам известно. В конце концов теперь не в фамилии дело. В человеческой сущности.
— Сущность его поганая, — сказал Зазыба. — Правда, он все ещё будто в нерешительности живёт. Открыто ничего плохого в деревне не делает. Однако службу несёт исправно. Думаю, что он-то и есть в Веремейках глаза и уши бабиновичского коменданта. Мне довелось как-то остаться с ним один на один, на совещание ехали в Бабиновичи, дак поговорили немного. Опасный тип. Кроме того, обыкновенный хитрюга, доложу вам. Мужики наши говорят, что признавался по пьяной лавочке — в гражданскую служил у батьки Махно, а потом все время заметал следы. Вообще-то он не здешний. У нас появился уже чуть ли не в конце двадцатых годов. Ну и пошёл в примаки к одной солдатке, её прежний муж тоже в гражданскую в Красной Армии воевал.