, а потом у вас здесь, все, что было раньше, почему-то стал вспоминать и даже называть в прошедшем времени — бывший, бывшее… Ну, а теперь вот… Теперь приходится заново ко всему привыкать». — «Одно дело — привыкать, другое — душой принять». — «Ну, пусть так. Как того белынковичского учителя, вашего знакомца, зовут?» — «Мурач. Степан Константинович Мурач». — «Говорите, надежный человек?» — «Во всяком случае, глубоко идейный, это так. Ну, а насчет надежности… Людям вообще всегда надо верить». — «Как сказать, Денис Евменович. Навряд ли вы доверитесь теперь Браво-Животовскому с Романом Семочкиным!» — «Не о них речь, — спокойно возразил Зазыба. — Они — на виду, и все, кто не слепой, видят, что это за птицы. Хотя о Романе Семочкине тоже еще стоит подумать. Я говорю вообще о людях». — «Понятно, — кивнул Марухин. — Но в такие времена люди как раз и делятся на предателей, на тех, кто ни вашим, ни нашим, ну и на верных патриотов, конечно». — «Пусть будет так, — согласился Зазыба. — Не стану отрицать. Но верных все-таки намного больше, чем предателей. Вот они-то и есть по моим понятиям — люди. Даже те, которых ты правильно называешь „ни вашим, ни нашим“. Главное тут все-таки в доверии. Недаром говорится: был ни вашим, ни нашим, а сделался своим. А что выйдет с того, если мы и теперь, когда враг перед нами, будем подозрительно поглядывать друг на друга? От боязни мало приязни. Другое дело, что в условиях вражеской оккупации надо быть ещё осторожней, не обязательно каждый раз вывеску на себя цеплять — мол, глядите, кто я. Взаимности, понимания надо Добиваться другим путём. У нас в кавалерийском полку когда-то комиссар служил. Не очень грамотный человек, однако убеждения имел твёрдые. Так тот говорил — я своих и чужих издали по запаху чую, могу точно сказать, кто белый, а кто красный, кто за Советскую власть, а кто против неё. Придётся и нам теперь чутьё развивать, даже нюх нам понадобится. Конечно, вместе с революционной бдительностью. Ты это запомни, Андрей, раз берёшь на себя такое дело, ходить да глядеть». — «Благодарствую, Денис Евменович, я ваши советы учту. Значит, тотчас же и могу спросить в Белынковичах, где живёт Мурач?» — «Да», — уверенно ответил Зазыба.
Потом, уже бессонной ночью, Зазыба подумал, что и ему тоже было бы не худо побродить нынче от кузни к кузне по Забеседью вместе с таким человеком, как Андрей Марухин, жаль только, что в молотобойцы по годам да по немощам не годен.
До сих пор Зазыба все мог предвидеть, на это у него хватало и чутья, и сообразительности, но догадаться наперёд, что у них с примаком — иначе за глаза Андрея Марухина в Веремейках уже и не звали — так быстро дело станет на верные рельсы, не сумел.
Андрей жил ещё у Палаги Хохловой и каждый день шагал в деревенскую кузню, а Зазыба уже таил желание перекинуться с ним словом-другим. Он понимал, что кузнец нужен ему как никто другой в деревне и что нельзя его упускать. И вот все случилось как надо. Правда, Зазыба не мог и подумать, что Андрей проявит такую инициативу, а если говорить прямо, то Зазыба раньше понятия не имел, как браться за дело, которое после исчезновения Чубаря и гибели подпольного райкома партии было в плачевном виде. Это приводило его в отчаянье. Понимая, что бездействие может недобро потом откликнуться, — это, считай, ещё легко сказано, — Зазыба просто не знал, как и к чему приложить силы. Оказавшись словно бы в тупике, он только терзался втуне, даром что имел перед собой ясную цель. И только сейчас когда дело вот-вот тронется с места, он почувствовал, сколько потрачено за эту осень душевных сил да и здоровья. Тут-то Денис Евменович и понял, что в их с Чубарем спорах об организации сопротивления фашистам мало было здравого смысла. Ни максималист Чубарь, который готов был немедленно ломать да крушить все вокруг, чтобы хоть чем-нибудь навредить врагу, пусть даже ценой не просто больших, не равнозначных жертв, но и самоубийства, ни расчётливый, а потому, быть может, слишком осторожный Зазыба, который стоял за более разумное начало, были не правы. Напрасно тратя время, оба они не в состоянии были сделать первый шаг в нужном направлении, и оба желаемое выдавали за действительность; получалось, чтобы начать действовать, им нужен был поводырь — либо секретарь подпольного райкома, либо вот этот самый механик с подбитого танка, что без долгих размышлений просто-напросто предложил самое нужное в нынешних условиях — пойти по деревням, прислушаться да присмотреться к местным людям, чем живут в оккупации и что собираются делать, а заодно поискать и окруженцев, бывших военнопленных… Ещё не зная, чем подобная затея может кончиться, Зазыба вместе с тем нутром чуял: чрезвычайно важно, чтобы за партизанское дело взялся военный человек.
А в его желании пойти вместе с Андреем по Забеседью остро проявилась та грызущая тревога, которая последние недели жила в нем, как говорится, под спудом — глубоко спрятанная, и причиной её было недовольство собой, верней, невозможность включиться в русло активной борьбы, какой требовала обстановка. И не только это. Была для грызущей тревоги и иная причина. Ошибался тут Зазыба или нет, однако он стал примечать, что по мере отхода фронта все дальше на восток, замыканные крестьяне начинали вроде бы успокаиваться, вроде никого из них больше не касалось, что делается на свете, то есть за Веремейками и дальше. Теперь, казалось, только такие события, как возвращение Ивана Хохла да изгнание среди ночи Андрея Марухина, способны были встряхнуть на некоторое время веремейковцев, заставить говорить по душам. Даже случай с самообороной стал, считай, заурядным происшествием, которому, может, и найдётся потом место в самом конце длинной цепочки деревенских былей и небылиц. Все чаще вспоминал Зазыба давнюю беседу на родном дворе — было это уже после возвращения Масея, когда забрёл к ним Зазыбов сосед, Кузьма Прибытков. Старый человек, много повидавший на своём веку, он свёл разговор к тому, что, мол, мирные люди и есть мирные, и хочешь не хочешь, а придётся им всем вживаться в «новый порядок». Правда, Зазыба вроде заставил тогда Прибыткова сказать это, вроде сам подбил повторить за ним эти слова, но теперь он склонён был считать, что такая мысль целиком исходила от Кузьмы Прибыткова. В конце концов не в том даже дело, от кого исходила, с кого начиналась. Важно, что разговор этот возник и теперь как будто оборачивался явью…
Когда в самую непогоду Зазыба наконец добрался до собственного подворья да сбил шапкой под навесом внутреннего крыльца налипший снег с одёжи, в доме уже давно отобедали.
Под поветью стояла чужая лошадь.
Зазыба раньше услышал её, чем увидел, до него явственно долетело вдруг живое фырканье, какое ни с чем не спутаешь. Между тем ни в заулке, ни тут, за воротами, никаких следов не осталось. «Значит, кто-то приехал до снега», — подумал Зазыба, как будто это было крайне важно.
Не жалея, что снова придётся попасть под мохнатый и уже набухший влагой снег, Денис Евменович, особо не выдавая себя, сошёл по ступенькам с крыльца, глянул под поветь. В непогоду там было темней, чем всегда. Но глаза освоились быстро. Да и лошадь сразу отозвалась на присутствие чужого человека — вскинула голову, брякнув удилами, перестала хрустеть сеном, которое лежало на дровах — на выбранной до половины крайней поленнице. Тут же, под поветью, стояла и повозка с затейливыми грядками. И лошадь, и повозка не были знакомы Зазыбе, значит, приехал кто-то из другой деревни да не рассчитал времени. Ну, а ежели человек двинулся по такой непогоде в путь, то наверняка по крайней необходимости.
Зазыба замер на момент, словно прислушиваясь к тому, что делалось в его доме. Но вокруг все было сковано мёртвым молчанием, только снег, что падал и падал с неба, производил некий шум, совсем не похожий на другие, знакомые всем шумы, возникающие на земле; шорох этот — и вправду это был мягкий и вместе с тем какой-то тревожный шорох, — когда наконец Зазыба стал его различать, почему-то напомнил ему довольно редкое явление в природе — рождение и смерть мотылька, что живёт всего одну короткую летнюю ночь. Бывало, в деревнях раньше всегда ждали её, этой ночи: тогда шалела в озёрах и реках рыба, стремилась к поверхности, словно задыхаясь, и мало кто утром возвращался домой без тяжёлого от рыбы лозового кукана.
«Кто ж это приехал?» — спохватился наконец Зазыба. Он вышел из-под повети и по старым, почти заметённым уже своим следам, пересёк двор, потом словно с неохотой или даже с суеверной осторожностью, толкнул ногой дверь в сенцы, думая, не заперты ли они изнутри. Из хаты навстречу хозяину кинулась Марфа, но не для того, чтобы предупредить о чем-то, — это Зазыба понял сразу, даром что в сенцах было темновато, — на лице у Марфы не было заметно никакой тревоги, и это обстоятельство, которое Зазыба отметил прежде всего, успокоило его, благо что и раньше, в прошлые годы, она вот так же выбегала ему навстречу.
То и дело поскальзываясь на полу, Зазыба стал аккуратно счищать с себя налипший снег — и с ног, и с ватника, Марфа метнулась помогать ему.
— На вот, голиком смахни, — подала она использованный в хозяйстве — и в бане, и в доме — берёзовый опарыш и, пока Денис Евменович шаркал им по сапогам, успела спросить: — Удалось ли зверя-то выследить?
— За озером нору нашёл. Но как ого взять, по такому снегу?
— А верно, что барсук в норе?
— Верно, — ставя голик на прежнее место, усмехнулся Зазыба, хотя, конечно, могло быть и иначе.
— Ну, раз в норе, дак уж выманить его оттуда сумеете, — сказала Марфа.
— А почему не говоришь, что у нас гость? — выпрямился Зазыба, пытливо глянув на жену.
— Дак…
Двери в хату Марфа не закрыла, когда выбегала в сенцы, и теперь слышно было, как оттуда, из дальней комнаты или как в деревне говорят, — из задней, то есть светлой половины хаты, долетали мужские голоса, среди которых выделялся Масеев; собственно, звучали два голоса, и один из них был Масеев. И хотя слов сына Денис Евменович чётко не разбирал, по тону чувствовал,