Искупи грехи любовью
1
Кроме двух дочерей-жемчужин наградил господь богатого лесоторговца Авигдора и любящую жену его Двору сыновьями: старший Дов и младший Берл. Духовность хасидов города Божина, где проживает и процветает семейство, покоится на плечах двух цадиков. Авигдор и Дов – верные хасиды раби Айзика, а Берл прилепился к раби Меиру. Возмутительная самостийность Берла весьма огорчает отца и мать и служит им надежным объяснением сыновнего легкомыслия. “Умный живет своей головой и своим кошельком, – Авигдор говаривал Дворе, – стало быть, дармоед наш умен наполовину!”
Однажды, когда Авигдор и Двора сидели в горнице и нежно ворковали, вспоминая свою ладную юную любовь и годы супружеского благоденствия, вошла в дом немолодая и бедно одетая женщина. Робость и дерзость смешались в ее взгляде. Недоброе предчувствие кольнуло сердце Авигдора. Он знал худое и ждал развязки, и уж нельзя более скрывать от Дворы.
– Мир вам, праведные родители, – волнуясь, произнесла вошедшая.
– Мир тебе, – ответила Двора.
– Мир тебе, – повторил Авигдор, – кто такая будешь?
– Я мать, – достойно ответила женщина, и голос ее дрогнул.
– Не плачь и говори, – сухо сказал Авигдор.
– Зелда, моя дочь, в беде.
– Ты пришла за помощью? – спросила Двора.
– Я пришла за честью!
– О чем ты, бедная женщина? – вновь спросила Двора и тревожно взглянула на мужа.
– Сладкая жизнь и сладкое неведение. Берл склонил Зелду к греху!
– О, горе! – воскликнула Двора, и слезы брызнули из глаз ее.
– Обратим его в радость. У меня и у вас, благородные родители, будет внук.
– О, горе, горе…
– Вымогательство! – возмутился Авигдор.
– Сватовство! – твердо заявила женщина.
– Что это значит? – спросила Двора, побледнев.
– Берл хочет Зелду в жены, а девчонка хоть и любила другого, теперь смирится!
– Наглость черни! – вскипел хасид.
– Мы не чернее вас!
– Негодное наставничество Меира! – возопил Авигдор.
– Не горячись, милый. А ты ступай, добрая женщина, мы обдумаем дело.
– Посоветуюсь с раби Айзиком. Возьми пока это… – сказал Авигдор, протягивая деньги незваной гостье. Та ушла, не взявши подаянья.
2
Некий хасид раби Меира, человек простой и небогатый, погиб и оставил вдову и двух детей – сына и дочь. Милосердный Меир взял сына к себе в ученики, а дочь, красавица Зелда, осталась с матерью. Как-то Берл увидал ее и влюбился. В богатом доме его друга Ашера требовалась работница, Берл порадел, и Зелду приняли в дом.
Хасидоборец Шимон, отец Ашера, воспитал сына в строгих правилах. Ашер хоть и скатился в скверну просвещенчества, но душу сберег в чистоте, робел пред женщинами и на Зелду не глядел. Раби Меир знал ветреный нрав Берла и остерегал от греха. Но не цадик, а шальная недобрая сила правила страстями молодого хасида, и он зачастил к другу в дом, и не отходил от Зелды, и любезно говорил с ней, и жадно смотрел на девицу.
Случай, и открылось Берлу, отчего горячие его взоры не проникали в холодное сердце возлюбленной. Нравился ей простой парень, портной, да и тот был к ней чрезвычайно расположен. Зелде постыло прислуживать в чужом доме, хотелось хозяйничать в своем, и ожидала она желанной перемены в судьбе. Пылкий хасид решительно восстал против посягновения на любовь. Что стоит сыну богача тайно похлопотать о рекрутчине для бедняка?
“Я уподобился царю Давиду!” – гордился содеянным Берл. Восторг прикосновения к величию помог хасиду выстоять в мрачные дни упадка духа, овладевшего потерявшей жениха Зелдой. Время играло в руку сильному. “Я покорю ее сердце, а там, глядишь, и женюсь!” – раскидывал умом честный Берл. “Лучше без любви, да один, чем многих сластолюбцев покушения…” – думала проницательная Зелда.
Шумные застолья у раби Меира неизменно украшало доброе вино. Оно прогоняло грусть и заботы, разглаживало морщины на лбу бедняка, располагало к беседе, звало к праведности. А разве без рюмки хорошей водки задастся хоровод с песней и танцем? И мудрая хасидская сказка не расскажется и не услышится без капли хмельного. Да и что такое душа без желудка и селезенки? Нет дела богоугодной компании до угрюмых хасидоборцев, величающих собрания у цадика сборищем пьяниц и обжор. От зависти не придумано лекарство.
Жизнелюбивый Берл на совесть держался сей важной грани хасидских традиций и неизменно окрылял себя чаркой. Небесный глас подстрекал его растопить огнем горького зелья лед в душе Зелды. Вера в успех – лучшее снадобье против первых неудач. Да и у девицы сердце не каменное, и не век же противиться поклонению! Зелда не тянулась, боже сохрани, за лихим хасидом, но иной раз уступала и соглашалась пригубить.
Умно замыслен праздник пурим: свой к своему льнет. Не устоят ни просвещенец, ни хасидоборец в жестоковыйности их и вместе с хасидом пойдут глядеть на веселый пуримшпиль. Охочий до актерства Берл представлял Мордехая, а красавица Зелда нарядилась царицей Эстер. И читался свиток библейский, и подарки дарились друзьям и врагам, и грозили трещотки Аману, и источали сладкий запах гоменташи, и играли скрипки и флейты, и рекой лилось вино, ибо евреи пьют в этот великий день, покуда добро от зла не перестают отличать. Благодарные свидетели лицедейства без конца угощали артистов, и случилось меж Берлом и Зелдой то, что меж увенчанными славой Мордехаем и Эстер не случилось.
3
– Догадываешься, что привело меня, раби Айзик? – спросил Авигдор.
– В нашем Божине тайн нет, – ответил цадик.
– Берл любит сирую и хочет жениться. Что посоветуешь?
– Что Двора молвит?
– Пчелка говорит, мезальянс не впрок нам.
– Что не впрок-то?
– Сам не пойму. Против она.
– Мне донесли, мол, раби Меир за женитьбу стоит горой, – сказал Айзик.
– Не знаю, право, что и думать…
– От Меира умного слова не жди. Чтоб не ошибиться, поступай наоборот!
– Твой совет?
– Прост и не нов. Откупишься. “Что делалось, то и будет делаться” – Соломоновы слова!
– А чадо нерадивое?
– Не медля найти ему достойную невесту!
Берл поспешил к цадику. Раби Меир встретил своего хасида строго.
– Остережен и пренебрег! Мне донесли, мол, раби Айзик не хочет твоего и Зелды счастья. Не медля под венец – глупости наперекор! – воскликнул раби Меир.
– Боюсь, не вырву у отца согласья…
– Против воли родителя грех восставать!
– Как же быть мне, раби?
– Завел кашу – расхлебывай!
Авигдор вступил под низкие своды. Комната мрачна, как сама нужда. За столом сидит мать Зелды с шитьем. Гость уселся на скамью у стены. “Прости меня, бедная женщина, я был невежлив с тобой…” – пробормотал Авигдор. Молчание в ответ. “Берл достоин осужденья. Мы с Дворой не менее виновны”, – продолжил. Хозяйка бледна, нема. “Желание твое неисполнимо. Мир не изменить”. На глазах женщины показались слезы. “Прошу, прими отступные, – сказал Авигдор, протягивая сверток, – здесь много денег, очень много. Это наше с Дворой покаяние”. Женщина, плача, придвинула сверток к себе. Авигдор вышел. “Что делалось, то и будет делаться”, – вспомнилось ему.
Берлин, Антверпен, Париж
1
Закончилось пребывание Ицхака и сестры его Ревекки в украинском городе Божине. Пора возвращаться домой в Берлин, дабы не злоупотреблять гостеприимством божинского делового партнера, хасида Авигдора. Гости, завзятые немецкие просвещенцы, сверх коммерческой цели имели намерение получше понять восточных соплеменников на предмет осмеяния экзотического содержимого их хасидских голов и перевоспитания носителей оных.
Просвещенцы возвращались с добычей – их сопровождали Дов и Маргалит, старшие сын и дочь Авигдора. Ицхак зазвал Дова, прельстивши его видами на открытие общего дела, а заодно надеясь свести умного парня с хасидской тропы. Ревекка же, желая вырастить миссионерку для продвижения на восток идей женской свободы, задумала залучить в гости Пнину, младшую жемчужину Авигдора, да дела сердечные внесли корректив. Маргалит, как и сестрица ее, увлечена была Ицхаком, и проделала некий трюк, и осталась Пнина в Божине, а Маргалит отправилась в Берлин, успокаивая совесть надеждой, будто осчастливила обеих. Утешение – самообмана свойство и цель.
2
– Дорогой Дов, я хочу начать дело, и мне нужен компаньон с капиталом и головой.
– Две эти вещи вместе не встретишь часто, Ицхак. Требуется помощь?
– Нет. Я нашел сокровище, которое искал.
– Неужто?
– Побережем слова и время. Сокровище – это ты, Дов!
– Да ведь я хасид, дорогой Ицхак, я при родителе, он начертает мое будущее.
– Я разглядел в тебе влечение к свободе, деньгам и действию.
– Допустим. Но я взращен по-хасидски, льну к книге и синагоге.
– В вольном краю натура раскрывается и рвет цепи воспитания.
– Вера и семья – не цепи!
– Сожалею, был резок.
– Побережем слова и время. Излагай свой план, Ицхак.
– Займемся алмазами. Драгоценные камни гранить – еврейская стихия. Откроем фабрику.
– Капитал?
– Обопремся на отцов.
– Рабочие руки?
– Наши потянут воз. Мы не чураемся полезного труда – докажем христианам.
– Докажем христианам? Слышу просвещенца речь. Их любви нам не стяжать!
– Их любви нам не стяжать? Слышу хасида речь. Мы не любви, мы равенства хотим!
– Вернемся к делу. Начинать с чего?
– Набираться знаний. Лишь выучкой блестящей алмазы заблестеть заставишь.
– В Берлине всей затее быть?
– Поначалу. Потом – Антверпен. Там наше детище и разместим.
– Мне нравится проект твой, Ицхак. Надеюсь, отец поддержит и денег даст.
– Не сомневаюсь, Дов.
Ицхак и Ревекка вернулись домой. Дов и Маргалит очутились в гостях. Как разнятся Берлин и Божин! Где нет сходства, там различие бьет в газа. Ревекка с Маргалит разъезжают по чистым зеленым улицам. Гостья восторгается, и вздыхает, и ласкает тщеславие хозяйки.
Натан, отец Ицхака, был попечителем и благотворителем школы для еврейских отпрысков неимущих семей. Заведение наставляло питомцев на рабочий путь. В работе каждому свое – радость бытия или забвение его. Лучшие выпускники готовились гранить алмазы в Антверпене.