Но пленный только кусал губы и давал распоряжения жестами.
– Какая скука, – обратилась мадам Валиш к княгине, заправляя пряди волос в прическу ужасными своими руками, – Все для Валь-де-Грас[17], ничего для Жакоб! Проигранная игра!
Княгиня почти любовалась ею.
– Мадам, чем вы занимаетесь, когда войны нет? – спросила она с той наивностью, что в обществе считалась непозволительной.
– Я? Утром езжу верхом по лесу. Белая сбруя, фиалки на ушах. Обед в «Риц» с 5 до 7. Я декламирую, беру уроки у Ромуальда. По субботам декламирую в «Пти-Пале», в клубе почетных авиаторов. Не думайте, что я всегда хожу в этой форме. У меня собственный стиль. Я люблю обольстительные платья, браслеты на щиколотках и шляпы с перьями а-ля Рембрандт. Знаете ли вы «Невесту Литаврщика»[18]?
Мадам де Борм словно опускалась на дно моря в водолазном костюме, мадам Валиш вела ее по лабиринтам.
– Олле! Олле! Я возвращаюсь к бошам[19]. – Она повернулась на каблуках, словно в испанском танце. – Я познакомилась с Жантилем на балу зубодеров, знаете ли, – сказала она с бельгийским акцентом. – Он был в костюме bоёr – крестьянина, а я была Кармен. И взгляд черных глаз.
Валиш скрылась.
Княгиня де Борм не могла представить мадам Валиш иначе как в дороге, руки в карманах мужской шинели, или днем выносящей горшки.
Клеманс казалось, что она сама много путешествовала и знает людей, но не отдавала себе отчета, что вокруг всегда было одно окружение, как атмосфера у Земли; и, как Земле, ей трудно было представить, что и другие миры – обитаемы.
Эта особа с одной стороны, и столько ужасов – с другой были трудным испытанием для княги. Ведь какой бы остроумной, эксцентричной и уверенной в себе она ни была, даже если в свете ее и осуждали, до этого она играла на любительской сцене, и первое выступление в настоящем театре ее парализовало.
Княгине надо было немедленно взять себя в руки, ведь она была не из тех, кто мирится с неудачами. Немыслимо было торчать посреди фермы немым укором, следовало посмеяться над мадам Валиш и приняться за работу. Решение было принято мгновенно. Она сбросила путы, и, как только мадам Валиш вышла из конюшен, восклицая: «У меня великолепный калека!», княгиня ответила ей уверенным голосом: «Хотите, помогу перенести?»
На обратном пути, в автомобиле, Гийом вывернул карманы, полные немецкими патронами и погонами. Он разложил эту мрачную коллекцию перед мадам де Борм.
Княгиня, сперва ошеломленная, как дебютантка духотой кулис, понемногу привыкала к происходящему.
Ее клонило в сон, Гийома – нет. Он подсунул ей подушки и заснул первым.
Голова его свесилась, язык высунулся из полуоткрытых губ. Рука, лежавшая на ручке дверцы, тяжело упала. Он походил на раненого.
Мадам де Борм тоже заснула.
Остановка десять минут! Перекус! Выходят все! – кричала мадам Валиш, открыв дверцу автомобиля.
– Где мы? – спросила Клеманс все еще в полусне.
Гийом, разом проснувшись, выскочил на дорогу.
– Мы приехали в Μ., княгиня, и раненые кричат от счастья.
В холодной ночи разносились жалобы, проклятья, стуки в стенку.
– Они страдают, – сказала Клеманс. – Вся дорога в ухабах.
– Вам это спать не мешало. И это для их же блага. Их везут к удобным постелям, но они не сознают своего счастья. Но мы застряли! Пять машин без топлива.
Это было действительно так. Нельзя было терять ни минуты. Машины княгини и мадам Валиш должны были отправиться за топливом. И, насколько они знали, только епископ мог дать разрешение на его получение.
Было шесть утра. Жалобы раненых придали решимости мадам де Борм. Для удобства решено было взять с собой семинариста, так и не разыскавшего брата. Его усадили в автомобиль, где дремал Жантиль, и уже вскоре они были у крыльца дома епископа. Княгиня позвонила. Отворила старая служанка. За ней появился молодой священник, на ходу застегивавший сутану. Мадам де Борм рассказала ему о трудностях. Молодой священник посочувствовал им и распорядился принести хлеба и варенья, пока сам отправился докладывать Монсиньору.
Монсиньор, вечно бодрствующий, разглядел между ставен участников вчерашней кавалькады. Он оделся, сбежал вниз и накинулся на Клеманс, не дав той произнести ни слова. Белый от гнева, он выговаривал ей за их проезд накануне. Он один мог распоряжаться транспортом. У него был полный контроль над работой медицинских служб. И их документы его не интересовали, и ни капли топлива они не получат.
– А! – кричал этот добрый, но ослепленный славой Ришелье, человек, который мечтал о мантии кардинала. – А! Вы хотели меня обойти. Хорошо, пусть! Выпутывайтесь сами. – Он повернулся к молодому священнику и сухо бросил: – Идите. – Затем, обойдя княгиню, он пересек комнату и распахнул дверь на улицу…
Увы, его ждало поистине страшное зрелище.
В дороге мадам Валиш и Жантиль опустошили ящики с Кордиаль-Медоком и теперь не таясь обнимались, а в автомобиле царил беспорядок, словно в вагоне-ресторане.
Епископ, с крыльца разгядев распростертую парочку, бутылки и семинариста, замер.
Мадам Валиш открыла безумные глаза и крикнула дантисту:
– Скорей, дорогой мой, скорей! Дай я тебя поцелую! Сюда идет священник!
Княгиня же, добравшись до крыльца, увидела только спину епископа. Под мелким дождем он удалялся к собору, подхватив сутану.
Ни мадам Валиш, ни Жантиль не могли понять, насколько позорным было их поведение.
Повиснув на шее любовника, мадам Валиш изображала Манон[20]. Семинарист рыдал. В этом дождливом зрелище было что-то непоправимое.
Гийом спас все. Он отправился в мэрию и назвал фамилию Фонтенуа. Мэр, польщенный, что к нему пришли в обход епископа, выдал им одно за другим разрешения на топливо.
Пьяную парочку подняли – они спали. Наполнили баки. И конвой, в сопровождении стонов, тронулся в путь.
Позднее, в темноте дороги, мадам де Борм прислушивалась к жалобам раненых, и ее охватывали сомнения. Она спрашивала себя, не делала ли она раненым хуже только ради того, чтобы проявить себя? Путь между фронтом и столицей становился все длиннее и длиннее. Каждая ухабина, оставленная трактором, была адом для больных. Не лучше ли было оставить их там, где они были, пусть и без должного ухода? Они бы умерли спокойно.
Но доставив раненых на улицу Жакоб, а затем навещая их в госпиталях Бюффон, Пеплие и Валь-де-Гра, она поняла, что в той ее радости не было ничего порочного.
Эта достойная восхищения женщина, в одиночку показавшая гражданским и военным руководителям смысл идеи, которая станет всем понятной лишь много позже, словно искала оправдание.
Дочь выздоровела, и мадам де Борм вернулась в квартиру на авеню Монтень. Она курсировала между домом и госпиталем, иногда встречая санитарный конвой прямо у въезда в Париж.
Гийом был в ее доме любимцем. У него была своя комната, а значит, не нужно было возвращаться к тетке на Монмартр. Впрочем, он о ней и не вспоминал. Гийом уделял ей не более десяти минут в неделю, ссылаясь на службу агента связи. «У меня дела, мои дела», – говорил он, как и раньше. Свою комнату он заполнил пиками от касок и осколками бомб.
Именно в Реймсе Клеманс де Борм и Гийом получили боевое крещенье. Прибыв туда, они уже с холмов увидели огонь, похожий на костер Жанны д’Арк. Темный низкий дым стелился ровно, как пароходы по морю.
Город порос травой, из окон торчали деревья. Расколотые надвое опустевшие дома открывали взглядам обои. В одной из комнат все еще стоял комод, на стене висели фотографии в рамке, в другой – зацепившись за часть стены, висела кровать.
Собор представлял собой гору старых кружев.
Военные врачи, которым мешал работать мощный обстрел, ждали затишья в погребе «Золотого Льва». Три сотни раненых заполняли гостиницу и госпиталь. Реймс в случае войны должен был находиться на попечении города, но никого не эвакуировали, не накормили. Раненые умирали от ран, от голода, от жажды, от столбняка, от осколков. Накануне одному артиллеристу сообщили, что ему придется отрезать ногу без хлороформа, это был единственный способ спасти его, и он, бледный, как мертвец, курил свою последнюю перед мученьем сигару, как вдруг бомба стерла в порошок хирургическое оборудование и убила двух фельдшеров. Никто не отважился вновь подойти к артиллеристу, и гангрене предоставили возможность оплести его, как плющ оплетает статую.
Такие сцены повторялись по десять раз на день. У сестер на полтораста раненых имелась одна чашка прогорклого молока и половина сосиски. Священник, шедший по длинной, изрешеченной пулями палате от одного соломенного матраса к другому, разжимал зубы лезвием ножа, чтобы вложить в рот просфору.
Помощь, которую мог оказать конвой, была невелика, но Жантиля нагрузили листовками с воззваниями о помощи.
Здесь жизнь шла под звуки французских снарядов, пролетавших с шумом экспресса, и немецких бомб, ставивших точку в конце своего шелковистого полета черной кляксой взрыва и смертью.
Беспорядок в городе дошел до предела. Донельзя напряженные, все видели вокруг только шпионов, которых немедленно расстреливали. Княгиня, мадам де Валиш и Гийом встретили патруль, который вел к стенке русского художника – его застали рисующим собор. Магическое имя Фонтенуа спасло его, как и остальных участников санитарного конвоя.
Невыносимая атмосфера взбодрила Клеманс и Гийома. Они помогали мадам Валиш, чье рвение к работе не знало границ и охватило оба госпиталя.
Она предложила погрузить и отправить раненых, а самой вместе с доктором остаться Реймсе и готовить на завтра новую партию. Княгиня и Гийом тоже захотели остаться.
– Моя машина вмещает двоих, – сказала Клеманс, – я не могу занимать их место.
Они спали в погребе «Золотого Льва». На город налетали волны снарядов, сотрясая его до основания, словно буря – корабль.