Пескель-Дюпор, сам того не понимая, отметил это ее свойство и находил чрезвычайно для себя удобным следовать ее советам. Но в чем он оказался прав, что его зоркий взгляд сумел охватить – это то, что очень умные женщины обладают обычно мужским умом, лишающим их индивидуальности и душевного равновесия, в то время как княгиня оставалась типичной женщиной и пользовалась преимуществами лишь своего пола.
Он видел ее открытой и бесхитростной, как Еву, съевшую понравившееся ей яблоко и довольно покидающую рай.
Пескель-Дюпор знал, что нравственность принцессы не вызывает сомнений. Однако это не мешало ему ревновать.
Отношения Керубино и графини, Жан-Жака и мадам де Варанс, Фабриция и Сенсеверины портили отношения Клеманс и Гийома. Он был уверен, что Гийом влюблен в свою покровительницу и что покровительница этим польщена.
Здесь глаз его обманывал. Разбуженный мадам де Борм, ею выведенный из детства, Гийом перенес свои чувства на Генриетту. Княгиня его изумляла. В Генриетте он находил ее же, но на одном уровне с собой.
Время от времени этот утонченный актер спускался в тень зрительного зала, чтобы сесть рядом с Генриеттой и поаплодировать ее матери. Таким образом, Генриетта была еще похожа на тех жен, которые после спектакля получают от своих мужей знаки внимания, предназначенные прима-балеринам.
Гийом приукрашивал эту девочку чарами княгини, а так как она была прелестна, это было нетрудно.
Княгиня де Борм приводила в порядок свою квартиру, заброшенную по случаю войны. Она не ограничивала себя в этом удовольствии. Хозяйка дома потеснила героиню. Она больше не ездила с конвоем, ограничиваясь тем, что посылала свой автомобиль. Она красила, скребла, лакировала и покупала. Почти ежедневно Гийом обедал на авеню Монтень, если только не был в разъездах.
Поездки становились все более затруднительными. Военная служба становилась все более организованной, а во Франции ничто не кажется более подозрительным, чем не быть внесенным в какой-либо реестр.
Нескольким офицерам, считавшимся погибшими, оказывали в военном ведомстве очень грубый прием. Они больше не числились в списках.
Этот призрачный конвой раздражал, но раз был добровольным, его не упраздняли – только вставляли палки в колеса. Гийом продолжал устранять все препятствия. Госпиталь цеплялся за него, как за спасательный круг.
В связи с этим напряженно следили за фазами медленной агонии генерала д’Анкура. Со страхом ждали исхода, который мог вернуть к работе псевдосекретаря.
В шесть вечера ждали Гийома. Военное ведомство доверило ему пароль для конвоя.
Гийом пил пунш за пуншем с велосипедистами из Дома Инвалидов. Он был пьян. Он во все горло распевал слово, которое Франция прятала за свой корсаж, готовая скорее умереть, чем выдать его. Слово – пароль.
Один старый санитар-волонтер, граф д’Оронж, возмутившись, схватил Гийома за шиворот и встряхнул. Гийом сопротивлялся и называл старика дураком. На дворе собралась толпа, но проучить генеральского племянника никто не решался.
Наконец, бледный от гнева граф д’Оронж повалил Гийома на землю. Гийом встал, пригрозил Верну и ушел, крича, что они еще о нем услышат.
Стали успокаивать графа, который повторял как заведенный: «Мальчишка, мальчишка». В суматохе все забыли злосчастное слово, а без него конвой не мог двинуться в путь.
После восьми часов вечера доктор протелефонировал княгине. Она ждала Гийома к обеду, но его не было.
Этот телефонный звонок растревожил княгиню и Генриетту. Они думали, что Гийом на улице Жакоб, а теперь воображали, что он попал под автомобиль.
В девять они позвонили Верну. Он ни словом не обмолвился о происшедшем, а сообщил только, что Гийом был и ушел.
Ужинавший у них Пескель-Дюпор не зло подшучивал над женщинами. Потом, оставшись с глазу на глаз с Клеманс, стал ее упрекать, что она из кожи вон лезет ради какого-то школьника. Откуда он взялся? Кто он такой?
– Как! – изумилась она. – Вам же известно имя, которое он носит?
– Кто же, – продолжал директор, – подтвердил вам, что оно его?
Сбитая с толку мадам де Борм впервые осознала, что у нее не было никаких точных сведений о Гийоме. Успех заменил в ее глазах документы, и к тому же ей не хотелось признаваться в промахе.
– Я знаю о нем то, что должна знать, – сказала она. И добавила, тут же превратив охватившее ее беспокойство в средство оправдания: – Как вы думаете, директор, допустила бы я бог знает кого к Генриетте?
В то время как на авеню Монтень происходил этот диалог, пьяный в стельку Гийом совершал один из самых непонятных поступков в своей карьере.
Чуть алкоголь приоткрыл завесу в действительность, он пошел жаловаться тетке.
Бедная набожная женщина ничего не поняла в этих жалобах. Она разобрала только, что его обидели, оскорбили в гражданском госпитале его эполеты и что Гийом умоляет ее приказать, чтобы его уважали.
Она приняла пьяные слезы за слезы стыда, путая к тому же школу стрелков, службу связи и госпиталь. В общем, увидав такое отчаяние, она обещала пойти на улицу Жакоб к Верну. Гийом заперся в комнате и, не раздеваясь, заснул как убитый.
На следующее утро он еще спал, когда тетка отправилась к Верну на улицу Жакоб.
Через четверть часа, когда она сидела в кабинете, Верн осознал, что произошла настоящая катастрофа: Гийом Тома был просто Тома, и ему шестнадцать лет.
Крест вспыхнул в глазах Верна, как сноп падающего фейерверка.
Услыхав, что доктор спрашивает ее о семье, о господах Фонтенуа, о генерале де Фонтенуа, о племяннике генерала Фонтенуа, бедная старая дева вскричала: «Да, здесь ошибка! Полнейшее заблуждение! Гийом родился в Фонтенуа, вот и все. Это вовсе не фамилия. Как он мог? О! О!» И она упала в обморок.
Верн быстро все обдумал и собрался с силами. Было важно, чтобы Гийом остался тем, кем был до сих пор, вернее, кем он не был. Верн взял старушку за руку и вылил на нее воду. Большого труда стоило ему удержаться и не воскликнуть, как это делали гипнотизеры: «Вы – Фонтенуа, я вам приказываю!»
Она очнулась.
– Не волнуйтесь, не волнуйтесь, – сказал Верн, – вот, выпейте воды. Вот так! Не браните Гийома… Он носит слишком доброе имя, чтобы его бранили. – А так как старая дева опять встрепенулась, он добавил: – Тю-тю-тю… И слышать не хочу. Знаю, знаю! Вы слишком скромны.
Эти слова окончательно сразили набожную женщину. Доктор глянул на нее грозным взглядом и подтолкнул к выходу.
– Главное, – сказал он почти ей на ухо, – ни слова вашему племяннику. От этого зависит очень многое. Поклянитесь! Клянитесь на вашем молитвеннике! – вскричал он, вытаскивая книгу, торчавшую из ридикюля.
Несчастная поклялась. Она думала, что находится рядом с одержимым. Вряд ли она ошиблась. Доктор был одержим тревогой.
Он проводил ее до выхода, опасаясь, чтобы она с кем-нибудь не встретилась. Он попал в точку, они столкнулись с входящей княгиней.
Верн наблюдал, как старая дева завернет за угол улицы. Мадам де Борм ждала на дворе.
– Ну подумайте, как я глуп! – воскликнул Верн. – Разве вы не знаете эту замечательную особу? – И так как княгиня ответила неопределенным взглядом, он пояснил: – Это – тетка Гийома, мадемуазель де Фонтенуа.
Ни одна фраза не могла бы быть сейчас более ценной для княгини. Она радовалась, что теперь сможет дать ответ на инсинуации директора. «Журналисты, – думала она, – питаются всякими невероятностями».
Тома проснулся в доме тетки с мигренью и без малейших воспоминаний о безумии предыдущей ночи. Он вспомнил только пунш и усталость, помешавшую ему раздеться. Он привел себя в порядок и отправился в госпиталь.
Княгиня сидела у Верна. Он только что рассказал ей о сцене с паролем, сглаживая углы: «Гийом был немного возбужден… Месье д’Оронж немножко глух. Гийом послал ко мне тетку, намереваясь вызвать меня на дуэль…» Он смеялся. Он пытался изображать добродушного старичка, хотя был людоедом.
– Гийом! А вот и Гийом! – воскликнула мадам де Борм.
Она заметила его среди машин по другую сторону стеклянной двери.
– Пусть войдет, – крикнул доктор, распахивая дверь, – пусть войдет наш блудный сын.
Ненависть и уважение разделили душу доктора. Он ненавидел Гийома за то, что он его провел, но и уважал за хороший удар. Теперь он должен был воспользоваться шансом. Мошенник был в его руках, он без всякого риска мог извлечь из этого пользу. Его прикроет княгиня.
Опьяненный титулами, этот человек рассудил, что никому не придет в голову вступать с княгиней в пререкательства относительно титула. Ее значение в свете, конечно, достаточно, чтобы, не компрометируя себя, назвать курицу – рыбой, а Тома – Фонтенуа.
Не в силах разгадать эту женщину, он подумал о ней самое плохое и без колебаний счел ее любовницей юного плута.
Княгиня пожурила Гийома за вчерашнюю выходку. Гийом рассказал про пунш. При упоминании имени д’Оронжа все разом всплыло в его памяти.
– Из-за вас, – сказал Верн, – транспорт не выехал, а раненые ждут. Машины должны был тронуться в полночь, а они еще на дворе. Кстати, – непринужденно добавил он, – у меня была ваша тетя. Набожная особа, как и генерал.
Он посмотрел на Гийома сверху вниз. Гийом будто и не услышал его слов.
«Черт! – подумал Верн, – мерзавец! А он силен. Далеко пойдет, если только его не задержат по пути. Надо сделать так, чтобы его остановили как можно позднее».
– Почему вы меня не познакомили с тетей? – спросила княгиня.
– Она святая женщина, – ответил Гийом. – Она никуда не выходит, кроме как в собор Сакре-Кёр. Сегодня утром она, должно быть, ходила в церковь Сен-Франсуа-Ксавье, чтобы поставить свечку, и заглянула по пути.
Доктор, качая головой, мысленно поаплодировал себе, как это делает на суде обвиняемый, довольный тем, что сообщник его не сдал.
Больше его не пытались обмануть. Он играл с Гийомом на равных.
Но все же есть люди, которым верят, и люди, в которых сомневаются. Есть люди, которые выигрывают, и люди, которые проигрывают.