глашая следовать за ней.
Я повиновался, прошел сквозь толстые занавески, которые она открывала передо мной, и вскоре обнаружил, что стою в той же покрытой крышей комнате со скульптурами, в которой мы уже побывали. Только сейчас в ней не было ламп, поскольку свет проникал из невидимого отверстия над нами и падал на помост, а также на ту, которая сидела на этом помосте.
Да, это была сама королева, в своих белых одеждах и вуали. Она была центром небольшого круга света. Удивительное зрелище, потому что в ней было нечто не от мира сего, что-то, что восхищало и пугало меня одновременно. Она сидела так же, как статуя, над которой не властно время, а рядом с ней, еще более молчаливые, стояли две стройные женщины, вероятно ее служанки.
В воздухе витал какой-то слабый сладкий аромат, который действовал на меня как гашиш. Мне кажется, что он исходил прямо от нее или от ее одежды, потому что я не видел зажженных свечей. Она не произнесла ни слова, хотя я чувствовал, что она приглашает меня подойти к ней поближе, и двинулся к ней. Я шел до тех пор, пока не наткнулся на резное кресло, которое стояло как раз под помостом, затем сел без разрешения.
Айша долго рассматривала меня, ее взгляд скользил по мне от головы до ног, казалось, что она смотрит сквозь меня, как будто хочет разглядеть самую суть. Затем она ожила, взмахнув обеими руками какими-то плавающими движениями, и женщины справа и слева от нее ушли, словно растворились в воздухе.
– Садись, Аллан, – сказала она. – И давай поговорим, потому что я думаю, что нам есть что сказать друг другу. Хорошо ли ты спал? И как поел – хотя я думаю, что еда была слишком грубой. Была ли приготовлена для тебя ванна?
– Да, Айша, – ответил я сразу на все три вопроса, добавив, поскольку не знал, что еще сказать: – Мне кажется, что я побывал в очень древней купальне.
– Когда я видела ее в последний раз, – промолвила Айша, – она была достаточно хороша, статуи, украшавшие ее, созданы скульптором, который видел красоту в своих мечтах. Но за две тысячи лет или больше – время сильно все разрушает, – без сомнения, все в этом мертвом месте превратилось в руины.
Я закашлялся, чтобы скрыть возглас недоверия, который готов был сорваться с моих губ, и ответил вежливо, что две тысячи лет – это, конечно, большой срок.
– Когда ты говоришь одно, Аллан, а думаешь другое, твой арабский не в силах помочь тебе, он даже более слабый, чем обычно, и не может прикрыть твои мысли.
– Может быть, и так, Айша, потому что я изучал этот язык, как и многие наречия Черной Африки, лишь по устной речи простых людей. Мой родной язык – английский, если бы ты была с ним знакома, мы поговорили бы на нем.
– Я не знаю английского, потому что, без сомнения, этот язык возник, когда я покинула мир. Может быть, позднее ты научишь меня ему. Ты сердишь меня, а этого делать не следует, потому что не веришь ни одному слову, которое слетает с моих губ, и не говоришь об этом.
– Как я могу поверить, Айша, истории о купальне, которой две тысячи лет, если сто лет – это уже много для жизни мужчины? Прости меня, если я сомневаюсь в том, что считаю с твоей стороны большим преувеличением.
Тут я подумал, что сейчас она вспылит, и пожалел о сказанном. Но она не разозлилась.
– Надо иметь смелость так нагло упрекать меня во лжи. Но мне нравится твое мужество, – сказала она. – Передо мной так долго пресмыкались! Я знаю, что ты много пережил в эти дни, поскольку слышала, как ты сражался вчера, и еще узнала кое-что о тебе. Я думаю, мы будем друзьями, но не более того.
– Чего же «более» я должен хотеть? – спросил я невинно.
– Ты снова лжешь, – сказала она. – Ты знаешь очень хорошо, чего хочет мужчина, который видит красивую женщину, не думая о том, нравится ли он ей. По его мнению, она должна прийти к нему и любить его, если она молода.
– Но это невозможно, если она прожила две тысячи лет. Тогда она предпочтет надеть вуаль, – сказал я вежливо, желая избежать спора, в который она хотела меня втянуть.
– Ах, – отвечала она. – Я думаю, что эти мысли в твой ум вложил тот маленький желтый человек, которого зовут Светоч во мраке. Не волнуйся, у меня много шпионов, он правильно угадал. Значит, женщина, которая прожила две тысячи лет, должна быть страшной и морщинистой? Печать молодости и красоты должна исчезнуть с ее лица? Здесь ты прав, мудрый человек. Очень хорошо. Ты заставляешь меня предпринять то, чего я не хотела бы делать, и сорвать плод с дерева любопытства, которое так быстро выросло в твоем сердце. Посмотри, Аллан, и скажи, я сейчас выгляжу старой и морщинистой, даже если прожила две тысячи лет на земле или даже больше?
Она подняла руки и приподняла свою вуаль, так что на мгновение – но только на мгновение – ее лицо освободилось от белой пелены, после чего вуаль снова закрыла его.
Если бы кресло было чуть менее устойчивым, я бы упал с него. Потому что то, что я увидел, невозможно описать, во всяком случае мне. Это была вспышка красоты.
Каждый мужчина мечтает о некой совершенной красоте, основывая свои чаяния, может быть, на идеале женщины, которую он когда-то повстречал, или на виденных им фрагментах греческих статуй плюс, конечно, воображение. Я видел красоту, помноженную на десять. Я повторюсь, что описать ее невозможно.
Я не знаю, какой формы были ее нос или губы, потому что все, что я помню совершенно точно, – это блеск ее глаз, который я увидел под вуалью еще прошлой ночью. Они были волшебными, эти глаза. Мне показалось, что это больше чем глаза, если можно так выразиться. Это было окно души, из которого глядели мысль, величие и мудрость, была в нем и тайна, которую мы привыкли видеть или представлять в женщине.
И позвольте мне заметить еще кое-что. Если это прекрасное создание думало, что блеск ее глаз сделает меня ее рабом, заставит влюбиться, или как это там еще называется, она должна была глубоко разочароваться, поскольку такого эффекта она на меня не произвела. Это на самом деле пугало, и все мои чувства были поглощены этим, потому что я ощущал присутствие чего-то нечеловеческого, чего-то чуждого для меня как для мужчины, того, чего я должен был бояться и обожать, как восхищаются всем божественным. Но смешивать это я не хотел. Я даже не знал, божественно ли это? Я только знал, что это не для меня, это все равно что я попросил бы звезду сиять в моей походной лампе…
Я думаю, что она почувствовала это, ее удар прошел мимо, как говорят французы, если она в тот момент хотела произвести на меня впечатление. В этом я не уверен, потому что голос ее изменился, стал холодней, когда она со смехом сказала:
– Ты признаешь теперь, Аллан, что женщина может быть старой и оставаться красивой и без морщин?
– Я признаю, – пробормотал я, хотя меня била такая дрожь, что я с трудом произносил слова. – Признаю, что женщина может быть прекрасной и любимой гораздо больше, чем способен вообразить мужской ум, несмотря на возраст, о котором я не знаю ничего. Должен поблагодарить тебя, Айша, за то, что ты показала мне красоту, скрытую под вуалью. Теперь я не боюсь побеспокоить тебя в той манере, какую ты видела много лет назад. Так мужчина видит луну, которая серебряным светом сияет в ночном небе.
– Луна! Как странно, что ты сравниваешь меня с луной, – сказала она. – Знаешь ли ты, что Луна была великой богиней в Древнем Египте, а ее имя было Исида[88], – и что у меня общего с ней? Может, ты был там и знаешь, поскольку большинство из нас живет всего один раз. Я должна подумать об этом. Кроме того, не все думают так, как ты, Аллан. Многие, наоборот, любят и ищут божественное.
– Может быть, Айша, но я не стремлюсь к этому. Если бы стремился, наверное, получил бы то, что хотел.
– Ты мудрый человек, – сказала она не без уважения в голосе. – Мотыльки не единственные, кто боится пламени, – оно жжет всех. Я думаю, что ты обжигал крылья и знаешь, что огонь ранит. Теперь я вспоминаю, что слышала о трех вспышках любви, через которые ты прошел, Аллан, хотя все твои любимые женщины теперь мертвы или сияют где-то в другом месте. Две погребены в твоей юности, когда некая леди пыталась спасти тебя. Это была великая женщина, не так ли? А третья – она была действительно огнем, к тому же рыжая. Как ее звали? Я не могу вспомнить, но, по-моему, это связано с ветром… Да, с причитанием ветра.
Я смотрел на нее во все глаза. Неужели снова раскопали тайну Мамины в сердце Африки?
И как, ради всего святого, она могла узнать о Мамине?
Может быть, она спрашивала Ханса или Умслопогаса? Нет, это просто невозможно, ведь она видела их только в моем присутствии.
– Возможно, – продолжала она с хитринкой в голосе, – ты снова не поверишь, Аллан, чей циничный ум закрыт для новой истины. Показать тебе лица этих трех? Я могу. – И она взмахнула рукой в направлении некоего предмета, который стоял справа от нее в тени, – он выглядел как хрустальная чаша. – Ты, кто знает их слишком хорошо, поверишь, что я взяла эти картинки из твоей души? Но возможно, одно лицо возникнет, и это будет странно для тебя.
«Леди Рэгнолл, может быть?» – мелькнуло у меня в голове.
– Может быть, ты слышал, Аллан, что не все мудрецы видны воочию земным людям и не все находятся во плоти. Они разделены на составные части, каждая из которых ходит по земле в различных формах, как фрагмент жизненного круга, который никогда не разорвется и снова должен соединиться в конце концов?
Я вежливо покачал головой, потому что слышал это впервые.
– Тебе, Аллан, еще столько всего надо узнать, хотя, без сомнения, некоторые считают тебя мудрецом, – продолжала она все тем же таинственным голосом. – Я знаю, что эта доктрина строится на «камне правды». Также, – добавила она, изучая меня с минуту, – в твоем случае эти три женщины не создали единый круг. Я думаю, что есть еще четвертая, которая пока незнакома тебе, хотя ты можешь ясно различить ее в остальных.
Я тяжело вздохнул, представляя, что она намекает на себя, что было глупо с моей стороны, потому что она прочитала мои мысли и кисло усмехнулась.