Вооружившись очками, я узнал их высокого предводителя, злобного Гаику, выступавшего главным обвинителем, когда судили Кенеку. Того самого типа, который угрожал мне и к кому я питал глубокую неприязнь. Ханс тоже приметил его своим соколиным взором.
– Там этот пес Гаика.
– Подай скорострельную винтовку, – приказал я, отложив винчестер, и готтентот протянул мне ее заряженной.
– Никому не стрелять! – крикнул я и навел прицел на объект в пятистах ярдах от себя. Затем я поднялся, уперся левым локтем в камень и стал ждать подходящего момента.
Несколько минут спустя Гаика пересекал земляную насыпь, выделявшуюся на фоне неба. Для выстрела было далековато, но я доверял своей винтовке и решил рискнуть. Прицелившись, я подался немного вперед, чтобы хоть чуть-чуть сократить расстояние, глубоко вздохнул и нажал на курок. Отдачи почти не чувствовалось.
Грянул выстрел. Затаив дыхание, я ждал. В таких условиях даже самый лучший стрелок запросто мог промахнуться. Больше всего я боялся, что остальные воспримут мою неудачу как дурное предзнаменование. Однако я попал в цель, ибо в тот же миг Гаика упал, кубарем покатился по земле и остался лежать неподвижно.
– О! – разом выдохнули мои люди, глядя на меня с восхищением и гордостью.
Я тоже был доволен собственной меткостью, однако в глубине души сожалел, что мне пришлось выстрелить в человека. Да, он был неприятным типом и опаснейшим врагом. Однако, согласитесь, мало радости убивать людей, даже таких, как Гаика…
Мгновение все прочие арабы стояли и молча смотрели на своего поверженного предводителя. Затем они бросили его и побежали в высокую траву. Значит, он действительно был мертв. Я надеялся, что после гибели Гаики они в испуге попрячутся и передумают на нас нападать; ведь именно для этого я в него и стрелял. Однако расчеты мои не оправдались: немного погодя арабы открыли по нам огонь из камышовых зарослей, хоронясь тут и там, парами или поодиночке, за стволами деревьев и держась вместе. Мы не могли стрелять в ответ, так как не знали, куда целиться, и не хотели тратить пули впустую. А потому заняли выжидательную позицию.
Под защитой ограды мы находились в безопасности. Пули арабов расплющивались о камни, а бо́льшая их часть свистела у нас над головами, не причиняя никакого вреда. Однако эти звуки пугали наших носильщиков, особенно после того, как одного слегка ранило – то ли куском свинца, то ли осколком скалы. Несчастный громко причитал и плакал, никакие приказы и угрозы не помогли его утихомирить.
Наконец, после двух часов обстрела, наступило затишье. И тут вдруг все носильщики как по команде сорвались с места и бросились вниз по склону, словно бы стадо ополоумевших баранов. Они бежали к берегу пруда, а оттуда – на восток, в сторону поселения Кенеки, добрались до русла реки, которая во влажный сезон питает пруд, и растаяли вдали.
Мы запросто могли подстрелить некоторых из них, как очень хотелось рассерженному Хансу, однако я запретил ему это делать. Вдруг этим трусам, которых мы попытаемся остановить, придет в голову напасть на нас сзади, чтобы умилостивить арабов? Больше я о пропавших носильщиках не слышал и могу только гадать, что с ними сталось. Вряд ли они вернулись к побережью, безоружные и без припасов. Эти несчастные, должно быть, заблудились, умерли с голоду, угодили в лапы к диким зверям или, того хуже, попали в рабство.
Положение осложнилось еще больше. Нас осталось пятеро, не считая ослицы. (Это весьма разумное создание звали Донна. Продала мне ее женщина, наполовину португалка, имя я запамятовал, вместе с двумя другими животными, но те околели в дороге.) А вокруг нас были невидимые враги, около пятидесяти человек. Возможно, они ждали наступления ночи, чтобы подобраться к нам по склону и перерезать глотки. Что же делать?
Находчивый Ханс предложил сразу несколько путей к спасению. Например, поджечь тростник, в котором скрывались арабы. Увы, это оказалось совершенно невыполнимо, ведь для этого нам сначала пришлось бы пробраться туда и не попасть под пули; да вдобавок трава была еще зеленая и ветер дул в неподходящую сторону. Тогда готтентот посоветовал взять пример с носильщиков и удрать. Я сразу счел этот план глупым: ясно же, что нас быстро догонят и убьют. Даже побег под покровом ночи закончился бы плачевно, а кроме того, нам пришлось бы оставить все свои вещи и боеприпасы. Третью идею Ханс изложил на смеси голландского и английского, впрочем, она была совсем не нова, ибо состояла в том, чтобы откупиться от арабов, отдав им Кенеку.
– Сколько можно повторять, что я ни за что так не поступлю. Я обещал Белой Мыши спасти его, и точка!
– Знаю, баас. Эх, как жаль, что Белая Мышь оказалась так хороша собой. Лучше бы ее лицо смахивало на раздавленную тыкву, кожа была грязной, а волосы кишели вшами – тогда бы нам не пришлось сегодня прощаться с жизнью. Что ж, скоро мы увидимся с красавицей на том свете, в этом я уверен, что бы там ни говорил этот лживый посланник. Остается лишь помолиться вашему преподобному отцу, баас, ибо только он может нам помочь, если захочет, в чем я сомневаюсь, ведь он будет так рад снова со мной встретиться.
Выговорившись, Ханс прильнул поплотнее к камню и закурил трубку, не обращая внимания на свистящие рядом пули.
У обоих охотников никаких идей не оказалось вовсе, они лишь трясли головой и шептали молитвы. В отчаянии я взглянул на Кенеку. Он сидел молча, невозмутимый, словно каменная стена, и словно бы к чему-то прислушивался. Только вот я никак не мог взять в толк, к чему именно.
– Кенека, – сказал я, – по твоей милости, а также по милости той, кого я считаю умершей, мы оказались в подобной переделке. Силы, сам видишь, неравны, а твои недруги, которым мы, в отличие от тебя, не сделали ничего плохого, жаждут нашей крови. Носильщики разбежались, а враги прячутся в камышовой низине – но не потому, что боятся нас, а просто ждут ночи, дабы нас прикончить. Так что, если у тебя есть для нас слова утешения, сейчас самое время их произнести. Учти, умирать нам придется вместе.
– Утешение! – воскликнул Кенека мечтательно. – О да, оно уже на подходе, совсем близко, мой господин Макумазан! – После чего продолжал прислушиваться с видом человека, которого отвлекают всякими пустяками.
Тут мое терпение лопнуло, и я наговорил Кенеке такого, чего не стану сейчас повторять, высказав среди прочего сожаление, что отверг идею Ханса отдать его арабам.
– Ты этого не сделаешь, мой господин Макумазан, – ответил он кротко. – Ты же обещал Белой Мыши спасти меня. Разве может кто-нибудь нарушить данное ей слово?
– Говоришь, я дал ей слово? – вскричал я. – Ну и где же сейчас Белая Мышь? Несчастная женщина погибла, и нас всех ждет та же участь, а ты вспоминаешь про мои обещания. И откуда только это тебе известно, ты, чертов мешок с загадками?
– Просто знаю, господин, – туманно ответил Кенека ласковым голосом. – Слышишь? – добавил он вдруг. – Грядет утешение! – Мой собеседник величественно поднял руку и тут же отдернул ее: пролетевшая пуля содрала ему кожу на пальце.
Вдруг я услышал какие-то доносившиеся издалека странные звуки: не то гул варварской музыки, не то вой стаи диких собак, преследующих зайца.
– Что это? – удивился я.
Кенека бросил облизывать раненый палец, вновь пробормотал что-то насчет утешения и посоветовал мне приглядеться внимательней.
Я взглянул в щель между камней – туда, откуда исходил звук. На востоке, за пересохшим болотом, на волнистой поверхности вельда, словно среди гигантских волн морских, с разбросанными тут и там участками терновника, появлялись на гребне и исчезали в древесных зарослях люди – настоящие дикари с перьями в волосах и длинными копьями.
– Это еще кто? – спросил я у Кенеки, но ответа не получил.
Он присел за камнем, указал раненым пальцем на заросли, где прятались арабы, и что-то пробубнил себе под нос.
Сгорая от любопытства, Ханс приблизил свою хитрую физиономию к щели и зашептал мне на ухо:
– Не мешайте ему, баас. Это друзья Кенеки, и он объясняет им, где прячутся арабы.
– Ну ты и олух! Как, интересно, он может разговаривать с людьми, которые находятся в полумиле от нас?
– Очень просто, баас. Приблизительно так же, как вы отправляете телеграмму в Наталь. Только способ Кенеки лучше. Он же колдун и общается со своими приятелями мысленно. Похоже, сам дьявол помогает ему. Или же, напротив, это ваш преподобный отец о нас позаботился.
– Что за чушь ты несешь! – воскликнул я. Однако не мог не признать, что события неожиданно приняли весьма благоприятный оборот, если только эти дикари не собирались напасть на нас вместо арабов. Теперь я наблюдал за происходящим с удвоенным любопытством.
Ватага туземцев стремительно приближалась. Должно быть, их было сотни три, не меньше. Они наводнили выжженное пространство, словно пчелы улей. Уж не знаю, науськивал ли их Кенека, но, похоже, они прекрасно соображали, что нужно делать. Перед зарослями дикари остановились и перестали петь, вероятно желая перевести дух и приготовиться к нападению. Затем как по команде снова запели и бросились в заросли тростника, словно охотничьи собаки за выдрами.
До сих пор арабы не замечали их, сосредоточив все внимание на нас. Они продолжали беспорядочный обстрел холма. Внезапно стрельба прекратилась; теперь из зарослей до нас доносились крики – ужаса, ярости и удивления. Следующее, что мы увидели, были арабы, бегущие по направлению к поселению Кенеки, а за ними по пятам гнались дикари.
Боже милосердный, вот это была погоня! Никогда еще я не видел, чтобы кто-нибудь так улепетывал по равнине, как эти арабы. Некоторых туземцы догнали и убили, но многим удалось скрыться вдалеке. Ханс хотел было перестрелять их, но я запретил ему: нехорошо пользоваться чужими успехами в бою. Выходит, серьезный выстрел с нашей стороны сегодня был всего один: пуля досталась только Гаике, когда мы готовились сражаться против превосходящих сил врага.
Арабы пропали из виду, лишь кое-где валялись пронзенные копьями трупы, и наступила тишина. Тогда я потребовал у Кенеки объяснений. Он добродушно произнес, что это были его друзья; дескать, именно их всегда боялись арабы, а поэтому держали его самого в плену и даже хотели убить.