Я был настолько поражен этой торжественной речью, что в глубине души даже задался вопросом: уж не рассчитывает ли Том получить таким образом толику горячительного из моих скудных запасов – для утешения, так сказать, своей оскорбленной гордости?
– А ты что скажешь? – спросил я Джерри, пристально глядя на него.
– О Макумазан, – ответил этот флегматик, – Дырчатый все верно говорит. Прежде у нас двоих была безупречная репутация, недаром ведь нас тебе рекомендовали, однако на деле оказалось, что мы трусливые шакалы. В решающую минуту мы бросили ружья, хотя и должны были до последнего защищать белого господина, который щедро заплатил нам за службу. Поэтому мы сейчас не отступим, пусть даже и обречены на верную смерть, но перед этим нам очень хотелось бы доказать – если, конечно, Всевышний будет к нам милостив, – что мы не жалкие шакалы, а отважные верные псы, или даже буйволы, или львы.
– Какая чушь! – воскликнул я. – Вовсе ни к чему так сгущать краски. Я никогда не считал вас с Томом жалкими шакалами, ведь мне известно, как вы отважны и великодушны. Пожалуй, если бы я тоже догадался выбросить свое ружье, когда слоны следовали за мной по пятам, мне было бы легче бежать. Думаю, вам хватит ума отправиться с нами, а не возвращаться на побережье в одиночку. Я уже упоминал о возможных опасностях. Однако таковые подстерегают нас не только впереди, но и на обратном пути. Колдун Кенека или нет, однако в любом случае нам лучше с ним дружить, нежели ссориться. Поэтому отбросьте страх, позабудьте о суевериях, недостойных христиан, и смело идите вперед. – И, посчитав наш разговор законченным, я пожал охотникам руки, показав тем самым, что вовсе не сержусь на них, после чего отослал обоих прочь.
Затем я попытался вкратце изложить Хансу суть нашей беседы, надеясь, что тот поможет мне разобраться, чего же все-таки так боятся эти двое.
– О баас, – перебил готтентот, – нет смысла пересказывать мне, о чем вы толковали с этими двумя. Я и так все знаю, ибо сидел за кустом и слышал каждое слово.
– Ты грязный шпион! – возмутился я.
– Верно, баас, если хочешь выведать правду, порой приходится и запачкаться. Ну что тут скажешь? Дырчатый и Джерри, пожалуй, правы: на них лежит заклятье. В смысле, Человек-сова, порхая в ночи по небу, прочитал по звездам, что им суждено погибнуть – и охотники это знают. Но они смирились со смертью, которая ждет обоих в любом случае – не важно, пойдут ли они с нами или сами по себе. Что ж, если эти парни желают встретить свой последний час с песнями и ликованием, а не в печали и стыде, воображая себя львами вместо трусливых шакалов, так возьмите их с собой, баас, и больше не ломайте понапрасну голову. По мне, хоть я и привязался к этим двоим, пусть уж лучше погибнут они, а не мы. Так что не горюйте, баас, все идет своим чередом.
– Убирайся прочь, бессердечная скотина, – сказал я, и Ханс ушел.
На самом деле мой готтентот, хоть и любил поразглагольствовать, вовсе не был столь жестокосердным, и сам он прекрасно знал, что мне это известно. Весь его цинизм был напускным, и за ним скрывалось доброе сердце.
Наконец мы продолжили путь, как и прежде, без происшествий. Кенека вел нас по неведомым мне местам многоликой Африки. Мелкие реки мы переходили вброд, а через глубокие и широкие воды нам помогали переправиться на плотах и каноэ дружелюбные туземцы. Пообщавшись с Кенекой, все местные жители мигом становились услужливыми. Однажды, не найдя поблизости ни людей, ни лодок, мы были вынуждены переплыть реку. Я с ужасом ожидал нападения крокодилов. Однако то ли хищники там не водились, то ли они любезно оставили нас в покое, но только на берег мы выбрались целыми и невредимыми.
Миновав последнюю реку, мы два дня брели по густому лесу. На второй день, ближе к полудню, лес поредел и сменился бушем – равниной, вернее, бесплодной землей с тщедушными деревцами. Палило нещадно, кругом попадались всевозможные дикие животные, сплошь искусанные мухами цеце, которыми их шкуры буквально кишели. Эти насекомые безвредны для человека, если не считать раздражения от укуса. Поскольку лошадей и скота у нас не было, мы поначалу не встревожились. До сих пор я полагал, что ослы, как и люди, не восприимчивы к яду этих насекомых. Вскоре, увы, мне довелось убедиться в обратном. Как уже упоминалось, у нас имелась ослица по имени Донна, на которой я ехал верхом, так как идти по жаре пешком весьма утомительно.
И вот, почувствовав через некоторое время, что Донна слабеет и спотыкается на каждом шагу, я наконец спешился, решив, что животное просто устало. Испытав облегчение, ослица пошла более резво и без понуканий, преданно следуя за мной и Хансом, которого особенно любила, поскольку он давал ей лакомства, как собаке. Однако, когда мы остановились на ночлег, Донна отказалась от еды и пошатывалась, нетвердо держась на копытах.
Тут уж я понял, в чем дело. Возможно, бедняжка уже давно заразилась ядом цеце, а теперь ее состояние ухудшилось: дождь, как здесь частенько случается, лишь усугубил ситуацию. К сожалению, ничего поделать было нельзя, ибо противоядия в данном случае не существует. Поэтому мы легли спать. Посреди ночи я проснулся оттого, что кто-то толкнул меня. Поначалу я перепугался, вообразив, что на нас напал лев или иной хищник. Но оказалось, что это Донна пробралась сквозь построенную нами ограду, залезла в палатку, открытую по случаю жары, и тыкалась в меня носом, пытаясь привлечь внимание хозяина и прося о помощи.
Мне ничего не оставалось, как вывести ее из палатки и предложить воды. Пить ослица не стала. Я порывался уйти, но всякий раз она пыталась идти за мной. Бедняжка слабела с каждой минутой, пока не упала без сил. Я сел рядом, и вдруг Донна перевернулась и – случайно или намеренно – положила голову ко мне на колени и испустила дух.
Я так подробно рассказываю об этом, потому что, за исключением пса по кличке Стамп, который был у меня в юности, Донна оказалась самым трогательным и ласковым животным из всех, каких мне только довелось встречать. Если существует другая жизнь для нас, людей, то создания, способные на такую преданность, тем более заслуживают ее. Во всяком случае, лично я желал бы попасть на небеса, которые устроены именно таким образом.
Все было кончено, я вернулся в свою палатку и постарался заснуть. На рассвете меня разбудил чей-то плач. Я поднялся, выглянул из-за ограды и в сумерках разглядел – кого бы вы думали? – Ханса! Он, обычно притворявшийся бездушным и черствым, сидел на земле, рыдал буквально навзрыд и целовал бедную Донну в морду. Я вернулся в постель, дожидаясь, когда готтентот, по обыкновению, принесет мне утренний кофе.
– Баас, – сказал он весело, – а у меня хорошая новость. Мухи цеце прикончили Донну.
– Что же тут хорошего?
– О баас, Человек-сова говорил, что нам предстоит подъем в горы, а Донне бы туда нипочем не взобраться. На днях он заявил, что нам придется сделать выбор: либо пристрелить ослицу, либо оставить ее на съедение львам. Так что бедняжку ждала незавидная участь. Да к тому же она слабела с каждым днем и стала совершенно бесполезна. Поэтому я рад, что она умерла и мне больше не придется ее кормить.
– Да, Ханс, я видел через ограду, как ты только что сиял от радости, совсем как наконечники копий наших носильщиков.
Готтентот поспешно оставил кофе и удалился в сильном смущении. Позже, вспоминая об этой истории, он заявил, что ему не по нраву подобная слежка, и объяснил, что вел себя так глупо исключительно потому, что у него в то утро внезапно прихватило живот. Надо сказать, что обоих охотников весьма опечалил этот случай. Не то чтобы Том и Джерри были так уж привязаны к Донне. Просто они считали, что удача отвернулась от нас и теперь смерть, подобно голодному льву, вкусив плоти зверя, возжаждет человечьей.
Как ни печально, они оказались правы: удача и впрямь изменила нам. Смерть бедной Донны положила конец безмятежному путешествию.
Через несколько дней перед нами выросли горы, которые давно уже маячили вдалеке. Если не ошибаюсь, они называются Руга. С наступлением темноты их вершины казались средоточием какого-то загадочного голубоватого сияния. Здесь нам и в самом деле пришлось бы расстаться с Донной, живой или мертвой. Подъем оказался довольно крутым. Кабы бы не Кенека, который знал безопасный путь, нам бы нипочем не взобраться на вершину. Пропасти, разверзшиеся в горных террасах, приходилось обходить, ибо преодолеть их не представлялось никакой возможности.
Вряд ли можно назвать путь, по которому мы шли, тропой: прежде здесь явно не ступала нога человека. Дня три или четыре мы карабкались вдоль подножия массивных голых скал, выискивая расселины, в которые можно свернуть.
Выбиваясь из сил, мы взбирались все выше в промозглой ночи; снег здесь не лежал, зато воздух был разреженный и какой-то колючий.
Наконец мы достигли столообразной вершины. Такие формы не редкость в Африке. Желал бы я знать, чем вызван подобный феномен? Возможно, ледник срезал гребни гор еще в незапамятные времена? Скажем, несколько сотен миллионов лет тому назад. Наступила ночь, и разглядеть что-либо вокруг не представлялось возможным, особенно в густом тумане, который прозвали «скатертью». Он часто нависает над этими столообразными горами, заволакивая окрестности.
На рассвете Ханс разбудил меня и объявил, что Кенека желает со мной поговорить. Я поворчал, натянул всю одежду, какая только была, закутался в одеяло и сверху еще набросил старую накидку из шкур выдры, которую обычно стелю на свою раскладную койку. Холод был просто собачий, или же так только казалось после жаркой низменности, наводненной целыми тучами мух цеце.
Кенека сидел на камне у самого края плато. Он встал и улыбнулся, как обычно:
– Долго спишь, господин. После полуночи туман растаял или его унесло ветром. Звезды сверкали необычайно красиво и ярко. Небо было таким ясным, что мне удалось прочесть то, что до сей поры оставалось в тайне.
– Неужели? – воскликнул я. – Надеюсь, ты прочел по звездам, когда мы выберемся из этой холодрыги? Меня пробирает аж до костей.