Наш дом, сложенный из бревен, устоял во время землетрясения, ибо был специально построен так, чтобы противостоять толчкам. Однако крыша треснула в двух местах, вода попала внутрь, и очень скоро нас затопило по пояс. Если бы кровлю загодя не укрепили каким-то раствором, не успевшим до конца застыть, и он не закрыл бы трещины, то нас бы попросту смыло. К счастью, все обошлось. Нам повезло, что кровати, стоявшие на возвышении, оказались выше уровня воды, и поэтому, когда толчки прекратились, мы с Хансом спокойно легли и уснули.
Проснувшись, я увидел проблеск дневного света. Дождь уже не лил с прежней силой. Завернувшись с головой в шкуру, я взобрался на крышу. Передо мной развернулась печальная картина страшного опустошения. Окружающая местность частично оказалась под водой, многие дома были разрушены землетрясением или смыты наводнением, а многие деревья в лесу расколоты ударами молний. Каменную платформу скрыло настоящее озеро, а шалаш, сооруженный для защиты алтарного огня, как мы потом узнали, был расплющен, и священный огонь – к великому ужасу всего народа дабанда, а в особенности жрецов – погас. Меж тем, хоть за кольцом кратера дождя было поменьше, чем здесь, насколько мы могли видеть, там все же лило сильно, как никогда, и вдалеке вновь разразилась гроза.
Целых трое суток продолжалась эта страшная непогода. Сильная буря время от времени сопровождалась подземными толчками. Все это время мы с Хансом не выходили наружу, и нас никто не навещал, кроме женщин, которые приносили нам еду, мужественно исполняя свои обязанности. Женщины эти рассказали, что их соплеменники в ужасе, ведь если верить летописям, народ дабанда прежде никогда не знал подобных бурь.
На четвертый день появился Кумпана, еще более невозмутимый, чем прежде. Старик сообщил, что в земле Моун никто не погиб, да и урожай, который дабанда загодя убрали с полей, тоже пребывает в целости и сохранности. Однако абанда, чьи дома стоят на склонах гор и прилегающих равнинах, сильно пострадали. Многие утонули в потоках, низвергавшихся по склонам, или погибли под развалинами домов, которые из-за нехватки древесины были построены из камня и не устояли перед землетрясением. Посевы зерновых, созревающие в стране абанда позже, чем в земле Моун, тоже были уничтожены.
Я заметил, что после такого потрясения абанда, должно быть, передумают сражаться; к тому же они ведь получили дождь, как и просили.
– Вовсе нет, – ответил Кумпана, – этим людям нужна пища, которую теперь можно найти только в нашей стране, и они знают об этом. Поэтому мы просим тебя, господин, пойти завтра с нами на войну.
– Куда именно?
– Пока что не могу этого точно сказать тебе, Макумазан. У нас есть указание идти к Западному ущелью. Добравшись туда, мы, несомненно, получим новые приказы, как действовать дальше.
– От кого же вы их получите? – спросил я раздраженно. – От вашего нового вождя?
– Нет, господин, мы будем выполнять указания Энгои, которые она передает по воздуху.
– Опять двадцать пять! – воскликнул я. – Ну а Странник, ваш вождь, пойдет с нами на битву?
– Нет, господин, он останется охранять город. А теперь прощай, у меня еще много дел. Завтра в назначенный час я пришлю за тобой.
– Ну и влипли же мы! – воскликнул я, когда дверь за ним закрылась.
– Нет, баас, – возразил Ханс, – тут напрашивается другое слово, которое ваш покойный отец никогда не позволил бы мне произнести. Сей почтенный человек всегда говорил, что мир полон чудес и тот, кому дано, видит их, прежде чем отправиться в место, где есть один только огонь, вроде того, какой полыхал в ту ночь, когда разыгралась буря. Ну и смешная получится война, баас, где приказы доставляют по воздуху, а воины не знают, что делать, пока им это не объяснит женщина-призрак. Потом, когда мы вернемся в Дурбан или, скорее всего, попадем в огненное место, баас, будет забавно вспомнить об этом.
– Уймись, богохульник, и послушай. Я собираюсь выбраться из этой дыры. Мы пойдем к Западному ущелью, а потом сбежим через него в пустыню.
– Да, баас, и оставим здесь оружие и все остальное. Да проклятые абанда убьют нас на своей земле, а если мы даже и убежим от них, то наверняка заблудимся или умрем с голоду. Эх, баас, при таком раскладе нам далеко не уйти.
Готтентот продолжал говорить, неся несусветную чушь, в которой, впрочем, попадались крупицы здравого смысла, но я уже не обращал на него внимания.
Кто бы знал, до чего же мне все надоело! Эх, вот бы ветер подхватил меня и унес из этой земли, пропади они все пропадом, эти дабанда и абанда. Ну да что толку в пустых мечтаниях. И я решил покориться судьбе.
В тот день я снова попытался повидаться с Арклом. Однако, когда мы с Хансом пробрались по грязи к хижине вождя, путь нам преградили его стражники, которые вежливо велели убираться. Тут я понял, что стена между нами непреодолима, вернулся в дом и изложил в дневнике все, что я об этом думаю. Исписанные карандашом страницы сейчас лежат передо мной, и, признаться, я с трудом верю, что сии гневные слова вышли из-под руки такого сдержанного человека, как я.
Ночью у алтаря состоялась торжественная церемония, на которую меня не пригласили, да я и сам не пошел бы. Наверняка она была связана с восстановлением священного огня, ибо с крыши мы видели, как он вдруг снова запылал. Это зрелище наблюдало огромное количество народу, среди них был и Аркл. Ханс приметил его, одетого как дабанда и в сопровождении жрецов с факелами.
Меня огорчало, что британский джентльмен играет роль верховного жреца у странного, чуждого нам народа, исповедующего язычество, но изменить что-либо было, увы, не в моих силах.
Религиозный обряд – я полагаю, что это был именно он, – сопровождался печальной музыкой и таким же пением, а еще барабанным боем, которого я здесь раньше не слышал. Церемония продолжалась довольно долго и завершилась факельным шествием обратно в город.
Наутро, сразу после завтрака, явился Кумпана в сопровождении трех сотен копейщиков. Он небрежно, будто речь шла об увеселительной прогулке, заметил, что если мы готовы, то пора отправляться на войну. Я беззаботно ответил, что заждался его, ибо предвкушаю битву и бью в нетерпении копытом, как боевой конь из библейской Книги Иова.
Старик улыбнулся и ответил, что рад это слышать, и пожелал мне сохранить и впредь такой настрой. Еще он добавил, что наслышан о моем проворстве и умении быстро бегать.
«Погоди, – подумал я, – скоро сам увидишь, с какой скоростью я покину эту страну, если мне улыбнется удача».
А вслух спросил, кто же позаботится о наших пожитках, когда мы будем далеко отсюда. Кумпана заверил меня, что их перенесут в надежный тайник и будут охранять, а я призадумался, сумею ли получить обратно свое имущество.
Мы отправились в дорогу под охраной двух воинов. Они несли наши винтовки, патроны и необходимую экипировку. Когда мы проходили через город, где женщины в одиночестве восстанавливали дома и сады после бури, какая-то девушка протиснулась сквозь стражей и протянула мне записку. Послание было от Аркла. Я развернул его и прочел:
Любезный Квотермейн!
Пожалуйста, не судите меня строго. Я не мог пойти с Вами, но, думаю, Вы вряд ли поймете почему. Да я и не сумел бы уйти далеко, ибо нога моя еще не зажила окончательно. Что бы ни случилось, ничему не удивляйтесь, ведь дабанда отличаются от всех прочих людей и живут по своим собственным законам, каковые стороннему наблюдателю трудно постичь, равно как и следовать им. А самое главное – ни в коем случае не пытайтесь бежать, иначе Вас и Вашего слугу Ханса ждет неминуемая смерть.
Дж. Т. А.
Вот и все, да мне и того было довольно. Очевидно, Ханс прав, Аркл оказался в ловушке, как угорь, хотя в его случае более удачным было бы сравнение с угодившим в западню быком. Более того, Кумпана или кто-то из членов проклятого Совета догадался о моем намерении сбежать, и Аркл таким образом предупреждал меня о возможных последствиях. Похоже, в этой стране новости разносились быстрее обычного и распространялись по каким-то неведомым каналам. Что ж, придется отказаться от этой затеи, которая, признаться, была безумной с самого начала.
В трех милях от деревни, сильно разрушенной после бури, мы встретили примерно две с половиной сотни копейщиков, которых Кумпана именовал гордым словом «войско». Я спросил у него, где же остальные, а он со странной усмешкой ответил, что все воины здесь, а прочие сильные и здоровые мужчины остались для охраны города и вождя. Тогда я поинтересовался, сколько человек могут выставить против нас абанда. Старик сказал, что сам точно не знает, но где-то около десяти или двенадцати тысяч.
Тут уж я, не в силах далее сдерживаться, раздраженно осведомился, как же он, интересно, надеется победить опытного противника, численно превосходящего нас приблизительно в сорок раз. Кумпана благодушно ответил, что сие ему неведомо, ведь он не полководец, а всего лишь жрец и советник, но, разумеется, все произойдет согласно указаниям, которые он получит. И с явной насмешкой добавил, что я один стою многочисленного войска, ведь Кенека и народ абанда боятся мудрости и оружия белого человека. Тогда я сдался, опасаясь из-за его насмешек потерять над собой контроль и наговорить такого, о чем впоследствии пришлось бы сожалеть.
Почти весь день мы шли по прекрасной долине кратера. Затопленные ручьи, ставшие потоками, которые мы с трудом перешли вброд, свидетельствовали о бушевавшей здесь накануне буре, равно как и оползни на склонах и расщепленные молниями стволы деревьев. По пути мы не встретили ни единого человека. Лишь несколько коров паслись в одиночестве, видимо отбились от стада. Земля казалась совершенно необитаемой, даже диких зверей, которые, должно быть, водились в лесу, нигде видно не было. Я спросил Кумпану, куда же подевались все люди, и он пояснил, что они, наверное, спрятались, опасаясь новой бури, или же боятся абанда, которые под командованием Кенеки могут осмелиться войти в землю Моун.