Сэму достался во владение маленький отель. В его баре он проводит немало времени. Сложными, витиеватыми фразами в стиле «Опыта о человеке»[41], который я пробовал читать, да бросил, повествует он посетителям о своих «военных подвигах» среди диких мазиту и людоедов-понго.
Два года спустя я получил письмо, часть которого хотел бы процитировать:
Как я писал ранее, отец мой подарил мистеру Эверсли приход, очаровательное место, где священник не знает забот. Подозреваю, моим уважаемым тестю и теще там скучновато. По крайней мере, Догита частенько бродит по окрестному лесу с сачком, представляя себе, что вернулся в Африку. У Матери Цветка (после многолетнего общения с подобострастными немыми альбиносками английских служанок она не приемлет) другое развлечение. На территории прихода есть озерцо, а на нем – островок. Там она обнесла плетеной изгородью куст вечнозеленой калины, которая цветет в то же время, что Священный цветок. Когда позволяет погода, моя дражайшая теща сидит за той изгородью и, сдается мне, справляет обряды Священного цветка. Однажды я подплыл к островку на лодке и увидел ее в белом одеянии. Она пела что-то таинственное на языке туземцев.
Прошло много лет. Брат Джон и его жена умерли, и их странная история почти забылась. Ушел в мир иной и отец Стивена. Сам же Стивен ныне преуспевающий баронет, член городского магистрата и парламента, глава большого семейства. Мисс Хоуп оказалась очень плодовитой, как и надлежит дочери богини плодородия, которую воплощала Мать Цветка.
Однажды, оглядывая своих многочисленных и шумных чад, Хоуп, чья манера выражаться осталась неизменной, сказала: «О Аллан, порой мне так хочется вернуться на безмятежный Остров Цветка! Никогда не забыть мне синеву священного озера и зарю, встающую над ним, – добавила она, волнуясь. – О Аллан, увижу ли я все это на смертном одре?»
Тогда слова Хоуп показались мне неблагодарными, но человеческая натура причудлива. Родные края с их волшебным воздухом манят каждого.
Недавно я навещал сэра Стивена, и его славный садовник Вудден, теперь глубокий старик, провел меня в роскошную оранжерею и показал три благородных растения с продолговатыми листьями, выросшие из семян Священного цветка, которые я сберег и при расставании передал Стивену.
Эти растения еще не цвели. Очень хотелось бы знать, что произойдет, когда они зацветут. Мне кажется, что в тот момент, когда золотистый цветок снова предстанет перед глазами людей, вокруг него будут незримо реять духи ужасного лесного бога, жуткого таинственного Мотомбо, а то и самой Матери Цветка. Случись такое, какие дары они принесут укравшим и взрастившим священное семя?
P. S. Это я скоро выясню, ибо не успел я отложить перо, как мне вручили восторженное послание Стивена, в котором он сообщает, что два или три растения наконец зацветают.
Аллан Квотермейн
Чудовище по имени Хоу-Хоу
От автора
Считаю своим долгом указать, что произведение сие, представляемое мной на суд читателей, было написано еще до обнаружения в Родезии окаменелых, неизмеримо древних останков первобытного человека, каковой вполне мог принадлежать к племени волосатых лесных дикарей хоу-хоуа, о которых в этой книге рассказывается устами Аллана Квотермейна.
Генри Райдер Хаггард
Глава IБуря
Поскольку я, то бишь издатель этих записок, являюсь одновременно и душеприказчиком покойного Аллана Квотермейна (или иначе Макумазана, то есть Бодрствующего в ночи, как имели обыкновение называть его африканские туземцы, подразумевая под этим человека, который всегда начеку), то считаю своим долгом не просто соблюсти условия завещания моего дорогого друга, но полагаю необходимым также поведать миру множество историй, непосредственно или косвенно связанных с мистером Квотермейном. И прямо сейчас я намерен перейти к самой любопытной и загадочной из всех этих историй. Хочу сразу отметить, что записана она со слов самого Аллана: он поведал мне свои воспоминания много лет назад в йоркширском поместье, именуемом Грэнж, где я тогда гостил, и случилось это незадолго до того, как он, вместе с сэром Генри Куртисом и капитаном Гудом, отправился в свою последнюю экспедицию – в сердце Африки, откуда, увы, уже не возвратился.
В ту пору я прилежно зафиксировал все детали этой истории, каковая показалась мне весьма таинственной и одновременно поучительной, однако вышло так, что записи оказались утеряны, а своей собственной памяти я никогда не доверял настолько, чтобы попытаться заново воспроизвести рассказ моего усопшего друга в тех мельчайших и важнейших подробностях, на которых, я уверен, он непременно настаивал бы.
Но вот, буквально на днях, разбирая кладовку, я вдруг наткнулся на старый портфель, тот самый, что, вне всякого сомнения, был при мне в те далекие годы, когда я практиковал – точнее, пытался практиковать – ремесло адвоката. Обуреваемый теплыми чувствами, знакомыми всякому, кто по прошествии немалого числа лет находит предметы, имеющие отношение к давним событиям юности, я взял сей портфель в руки, подошел к окну и, приложив некоторое усилие, сумел разомкнуть проржавевшую застежку. Внутри обнаружилась небольшая коллекция всевозможных бумаг, в основном заметок по поводу дел, в которых мне выпало играть роль помощника при моем выдающемся ученом друге, впоследствии ставшем судьей; еще там были синий карандаш с обломанным грифелем и прочие мелочи.
Я стал листать бумаги и вчитываться в собственные пометки на полях, посвященные событиям, каковые за ненадобностью начисто выпали из моей памяти (хотя, разумеется, в те годы, когда эти заметки составлялись, они были для меня чрезвычайно важны). Прочитав очередной лист, я со вздохом разрывал его в клочья и кидал обрывки на пол.
Затем я вывернул сумку наизнанку, чтобы вытрясти пыль. Когда я проделал это, из внутреннего кармана выскользнула толстая, внушительная на вид записная книжка в блестящем черном переплете; такую в былые времена можно было купить за шесть пенсов. Я раскрыл книжку – и на первой же странице мой взор привлек к себе заголовок следующего содержания: «Отчет о невероятной встрече А. К. с богом-чудовищем, или идолом, Хоу-Хоу, которого они с готтентотом Хансом видели в дебрях Южной Африки».
И немедленно нахлынули воспоминания. Словно воочию я увидел себя самого, молодого и старательного, прилежно делающего эти стенографические записи в своей спальне в поместье Грэнж, дабы история, рассказанная стариной Алланом, не стерлась из памяти. Я вспомнил, как на следующий день продолжал делать заметки в утреннем поезде, несущем меня на юг, и как позднее всякий раз, когда выдавалось свободное время, дополнял их в своем скромном жилище на Элм-Корт, что в лондонском Темпле.
Также я припомнил собственную растерянность и злость в тот миг, когда стало ясно, что записная книжка бесследно исчезла. Я не мог понять, куда она подевалась, поскольку был уверен, что лично положил ее на хранение в место, казавшееся мне крайне надежным. Опять-таки, словно воочию я увидел, как роюсь в бумагах в крошечном кабинете в своем домике в пригороде Лондона[42] и как, охваченный полнейшим отчаянием, прекращаю наконец поиски. С тех пор минуло немало лет, произошло множество событий, так что и пропавшая записная книжка, и сами события, которым были посвящены мои заметки, оказались прочно забытыми. Теперь же они поистине свалились на меня из пыльной кучи прошлого, оживив множество воспоминаний, и я готов вынести на суд почтенной публики эту главу из полной приключений жизни моего дражайшего друга Аллана Квотермейна, который уже столь давно отошел в мир иной; участь сия, увы, предначертана каждому из нас.
Как-то вечером, после охоты, мы – старина Аллан, сэр Генри Куртис, капитан Гуд и ваш покорный слуга – сидели в гостиной Грэнжа, йоркширского поместья Квотермейна, курили и беседовали на самые различные темы.
Мне случилось упомянуть о любопытном факте, вычитанном в одной американской газете, – будто бы какие-то охотники видели на болотистых берегах Замбези некую доисторическую рептилию, – и я спросил Аллана, может ли это, по его мнению, быть правдой. Он покачал головой и ответил в своей обычной осторожной манере (каковая, помнится, выдавала его нежелание обсуждать возможность существования в наши дни подобных тварей), что Африка воистину огромна, поэтому не исключено, что в дебрях Черного континента и вправду могут обитать какие-либо доисторические животные, в том числе и пресмыкающиеся.
– По крайней мере что касается змей, – добавил он поспешно, словно стремясь избежать более широкого обсуждения этой темы, – то однажды мне самому довелось столкнуться в Африке с анакондой, столь же крупной, как и те, которые, как говорят, водятся в Южной Америке: в длину она была футов шестьдесят, если не более. Мы не просто повстречались с этой тварью, но убили ее – это сделал мой слуга-готтентот Ханс – после того, как она раздавила и проглотила одного из членов нашего отряда. Туземцы поклонялись этой змее, словно божеству; не исключено, что именно отсюда и пошли предания о громадных рептилиях. Не стану утомлять вас историями, о которых сам предпочитаю не вспоминать; скажу лишь, что еще как-то раз видел слона, каковой настолько превосходил прочих своими размерами, будто и впрямь явился из доисторических времен. Молва об этом слоне ходила на протяжении многих столетий, а звали его Джана.
– И его вы тоже убили? – справился Гуд с присущей всем нам любознательностью, поглядывая на собеседника сквозь очки.
Несмотря на загар и морщины, было видно, что Аллан покраснел от гнева. И ответил резко, что было весьма необычно для этого добродушного человека, не склонного раздражаться:
– Неужели вы до сих пор не усвоили, Гуд, что нельзя спрашивать у человека, тем более у того, кто сделал охоту своей профессией, каков был исход того или иного поединка, если только он сам не захочет поделиться с вами этими сведениями? Но, коли настаиваете, не стану скрывать: этого слона я не убивал, его прикончил Ханс, который тем самым спас мне жизнь. Я же дважды промахнулся, хотя и целился с расстояния всего лишь в несколько ярдов.