— Что старое-то поминать, — вздохнула Арлогия.
«Эх, баба и есть баба, — подумал с осуждением Варяжко. — Кто приласкает, того и знает». И вышел, ничего более не сказав.
Горт прибыл в Киев через три дня после выезда из Турова. Великий князь Владимир Святославич принял польского посланца во дворце в присутствии ближних бояр и воевод. Передав киевскому князю положенные в таких случаях приветствия и благие пожелания мира и приязни от Болеслава, Горт велел своим слугам внести подарки. Это были в основном паволоки, украшения, два бахтерца с пластинами, начищенными до блеска, и два меча в ножнах, украшенных искусной гравировкой. Владимир догадывался, что за подарками последует какая-то просьба, а потому сдержанно поблагодарил за все и спросил:
— Чем я могу быть полезен брату нашему, князю Болеславу?
— Великий князь Польши Болеслав Мечиславич хочет породниться с твоим домом, Владимир Святославич, и просит себе в жены дочь твою Предславу.
«Так вот почему подарки в основном из украшений и паволок, — догадался князь. — Для женщин старался лях».
— Ну что ж, благодарим его за внимание к нам. Мы, как ты понимаешь, должны подумать над этим предложением.
— Понимаю, князь, — отвечал Горт, делая поклон. — Когда я смогу получить ответ?
— Не позднее завтрашнего дня. Или нет, лучше послезавтра, так как завтра у нас пир, на котором я надеюсь видеть и наших польских гостей.
— Спасибо, Владимир Святославич. Где прикажешь разместить мне своих людей?
— Пусть занимают малую гридницу[71].
Когда польский посланец удалился, князь спросил своих приближенных:
— Ну? Что думаете на этот счет?
— Оно бы не худо было породниться с Болеславом, — сказал Блуд. — Все с миром надежней было бы.
— Но ведь он запросит приданого за княжной, — сказал Анастас. — Точно запросит.
— Ну и какого, думаешь?
— Да хотя бы те же червенские города.
— Червенские города мы на щит брали не для этого. Для доброй дани и рубежа от тех же ляхов и чехов.
— Ну тогда запросит полон воротить висленский.
— Полон уж размещен по южному порубежью, не стану я города обезлюживать. А ты что молчишь, Путята?
— А что я должен сказать?
— Как что? Ты-то как думаешь, отдавать Предславу или нет?
— Я бы перво-наперво саму Предславу об этом спросил.
— Она отроковица еще, какие у нее думы?
— Все равно. Ее судьба решается, и она, чай, не рабыня. Княжна.
— Пожалуй, ты прав, Путята, — согласился Владимир. — Надо и с ней поговорить, родное дитё ведь.
Ввечеру князь пошел в светелку дочери, куда, увы, редко заглядывал, все времени не хватало. Застал у нее и няньку-пестунью Ульку, которая вместе с Предславой наряжала куклу.
Мешать занятию дочери не захотел и даже няньке дал знак не обращать на него внимания. Присел на лавку у двери.
«Это сколько ж ей? — пытался вспомнить. — Уже около четырнадцати, а все в куклы бавится. Какая она невеста? Впрочем, бабку Ольгу, кажется, в таком возрасте дед Игорь взял. Ну что с ней говорить? Что она понимает в этом?»
Так и не поговорил князь с дочерью. Посидел. Полюбовался ее русой головенкой, милой отцовскому взору. Потеплел сердцем.
«И этакую девчушку отдавать тому восьмипудовому борову? Да он же почти в три раза старше ее, у него уж от первой жены детей куча. Нет! И еще раз нет. Я не враг своему дитяти».
Назавтра на вопрос Путяты, что, мол, сказала княжна, Владимир ответил:
— Дочь отказала высокому жениху.
— Я и говорил, спросить надо, — заметил с удовлетворением Путята.
— Но надо как-то подсластить отказ, — посоветовал Анастас. — Не пошел бы войной Болеслав-то уязвленный.
— Не пойдет, — твердо отвечал Владимир. — Поляки еще долго не сунутся. Я им на Висле добрую баню задал.
На княжеском пиру, куда был приглашен и польский посланец, стол ломился от яств, меды лились рекой, гусли и тимпаны лихо наяривали плясовую, молодые дружинники плясали так, что гнулись половицы. Горт, сидевший за столом почти напротив великого, князя, ловил его ласковый поощрительный взгляд: «Пей! Гуляй! Веселись!» — и уже подумывал, что дело его сладилось и он привезет Болеславу молодую жену, киевскую княжну.
«Так вот просто я… лично я, Горт, привезу Польше мир от Руси. Вот уж где запрошу награду от Болеслава Мечиславича… Обещал должность скарбника, давай. А при скарбнице буду жить как сыр в масле».
Чем больше хмелел Горт, тем сильнее разыгрывалась его фантазия насчет грядущих милостей Болеслава, даже лезла на ум подлая мыслишка самому породниться с Болеславом. А что? Дочек у него куча, может, какую и скарбнику уступит.
Однако сколь весел и радостен был пир, столь тяжким и горьким оказалось для поляка похмелье.
Поутру, еще не очухавшийся после вчерашних возлияний, он был вызван к великому князю. Кое-как умывшись, расчесав бороду, закрутив повыше усы и застегнув на все пуговицы кунтуш, помчался Горт к великокняжеским сеням. Летел как на крыльях в радостном предвкушении.
Вокруг великого князя, восседавшего на стольце, толпились бояре и ближние милостники. Заметили вошедшего поляка, замолчали. Горт поклонился Владимиру, пожелал здоровья.
— Спасибо, добрый человек, — отвечал великий князь. — Доволен ли ты вчерашним пиром?
— О-о, — Горт восторженно закатил глаза, — еще как, князь. Великолепный был пир. Незабываемый!
— Ну и слава Богу, — сказал Владимир, — что не обижен высокий гость наш, — и, помолчав, продолжил: — Мы тут все посовещались насчет предложения князя Болеслава. Слов нет, сей брак весьма желателен и Польше и Руси. И я знаю, Болеслав — муж наидостойнейший, не зря его Храбрым величают, но… Неожиданно уперлась невеста.
— Как уперлась? — холодея, промямлил Горт.
— Ну как? Обыкновенно. Не хочу, говорит, замуж.
— Но ведь она в твоей воле, князь.
— Верно. В моей.
— Так вели. И все.
— Эх, братец, была бы она холопкой или даже боярышней, повелел бы. Но ведь она княжна. Неволить не могу ее, сам понимаешь.
Горт готов был завыть от отчаянья: «Так что ж ты, старый хрен, на пиру улыбался во всю пасть, кивал поощрительно?»
Но «старый хрен» и сейчас смотрел на Горта с искренним сочувствием.
«Бог мой, что я скажу Болеславу? Он же меня на куски разорвет, не исполнил великокняжеский приказ: привезти невесту. И подарки все кобыле под хвост!..»
Но Владимир словно услышал мысли несчастного поляка:
— А подарки, посланные Болеславом нам и невесте, мы не вправе принимать, коль сговор у нас не состоялся. Анастас, вели все воротить нашему дорогому гостю. А чтоб было ему не столь обидно, присовокупи от меня хорошую шубу и сапоги. Счастливого пути, братец.
Побитым псом явился Горт пред светлые очи Болеслава Мечиславича. Князь слушал посланца, все более мрачнея. Ни слова не говорил, и уж Горт считал, что гроза минует его. Но вот, подробно рассказав об отказе, решил хоть малостью порадовать сюзерена:
— А подарки наши Владимир воротил.
— И ты взял? — шумно вдохнув через ноздри воздух, спросил князь, тараща глаза.
— Взял. А как же?
— Дур-рак! — рявкнул Болеслав, вскакивая с лавки, и, надвинувшись на Горта, ухватил его за грудки.
Князь был на голову выше, а в обхвате, пожалуй, в два раза толще своего посла. Он тучей грозовой навис над бедным Гортом.
— Дур-р-рак! — повторил с раскатом и отшвырнул, как котенка, в угол горницы. Горт треснулся затылком об стену и едва не потерял сознание.
— Но я… как лучше хотел.
— Болван. Должен был отказаться принимать их обратно. Неужели невдомек тебе, что этим он унизил меня дважды. Слышишь? Дважды. Перво-наперво отказом, а потом возвратом дареного.
Разгневанный Болеслав ходил по горнице туда-сюда, под ногами его жалобно скрипели половицы.
— Ну я им это попомню, — наконец-то переключился он с Горта на русичей. — Они у меня еще попляшут.
Горт, поднявшись с пола, ощупывал свою голову: цела ли? Князь, слава Богу, почти забыл о нем, гремел в сторону киевскую. Постепенно успокоясь, сел опять на лавку и, помолчав, спросил:
— А с Туровом что?
— С Туровом все в порядке, — сказал Горт и решил малость даже приврать. — Там рады-радехоньки, хоть сегодня готовы Ядвигу принять.
— Ну с Ядвигой погодим с годок-другой, пусть подрастет. А как он-то?
— Кто?
— Кто, кто. Святополк, балбес.
— Ну этот — орел. Ядвига от него без ума будет.
— Никого ему там не приискивали?
— Да нет вроде.
— Ну и ладно. Не получилось через Киев, будем через Туров на Русь въезжать. Но отказ этот я им припомню.
«Слава Богу, пронесло, — думал Горт, обминая на затылке шишку от удара. — За год, пока Ядвига дозревает, много чего может случиться. Либо жених окочурится, либо княжну какой-нибудь король засватает. Гейра-то с Астрид и Гунгильдой эвон как славно пристроились. Авось и Ядвига не засидится».
Чтоб жито уродилось…
Ждан вернулся с пашни уже на закате. Распряг коня, снял с телеги рало[72], закинул под навес до следующей пахоты.
— Ну, все вспахал? — спросила жена.
— Все. Дай поись да сбирайся. Пойдем на пашню — пощупаемся.
— Може, утресь?
— Утром некогда будет, сеять надо.
— Как знашь. А только тебя же жалко. Эвон ухрюстался, аж почернел. До бабы ли?
— До бабы, до бабы. Заголисся, и в охоту войду. Справлю все, как надо. Не боись. Али не хошь, чтоб жито уродилось?
— Кто ж того не хочет.
— Вот и собирайся. Может, Бог даст, и парня смастерим.
Жена подала Ждану горшок с сочивом[73], хлеба ломоть. Он стал жадно и поспешно хлебать. Она присела подле на лавку, смотрела жалостливо на мужа, подперев правой рукой щеку. Потом молвила:
— Надо бы с собой топор али рожно взять.
— Это еще зачем? — осклабился муж. — Мое рожно у меня зав